Влуг начал было говорить, но Азиджин заставил его замолчать.
— Мал речь, — подсказал Орев со своего высокого насеста.
— Думаю, Орев прав, — сказал я Азиджину. — Сон Влуга вполне может пролить свет на ваш — или ваш пролить свет на его, как это часто бывает. Влуг, расскажите нам свой сон, пока вы его не забыли.
— Этот я никогда не забуду, мессир Рог, — начал Влуг. — Никогда! Когда белая моя борода есть, каждую мельчайшую деталь я вспоминаю.
На мгновение он замолчал, раскинув руки ладонями вниз, и его широко раскрытые глаза были цвета голубого фарфора; но он был прирожденным рассказчиком, чьи паузы и интонации приходили к нему, как песня к молодому дрозду.
— Как сержант мой говорит это есть. Я сплю, но сплю я нет. Вверх-вниз, вверх-вниз мужчина и женщина ходят. Мудр и добр он есть, но суров. Несчастна, недовольна она есть. Его совета она желает, и его он дает. Нет, нет, не то, что он предлагает она сделает. Себя она убьет. Скоро. Очень скоро.
Влуг обратился к Азиджину:
— Джали и ее отец, возможно они были, но почему?
— Мессир, однажды я тоже огляделся. Ваша дочь передо мной стояла. Такая красавица! — Он поднял свои светлые брови в знак уважения к ней, в то время как мой старый друг Инклито поцеловал бы свои пальцы.
— Большой свет позади нее он был. Сильный ветер тоже. Плащ она носила, очень большой и черный. Этот плащ ветер развевал. — Его руки подсказали это трепещущее движение. — Ее волосы тоже. Такие длинные, ее коленей без такого ветра дотянуться должны были. Чтобы обнять меня сотней рук Сциллы...
Орев взволнованно вскрикнул и затрепетал.
— На меня он дует. Неужели так длинно они есть, мессир?
Я покачал головой.
— В моем сне так это есть. — Он закрыл глаза, пытаясь вернуть воспоминание. — Такая красивая она есть. Сон? Очень красивая. Ее губы, ее глаза, ее зубы. Мой дух пылал. Разгневанная богиня, твоя дочь Джали есть, мессир, в моем сне.
Я спросил, помнит ли он, как она была одета, кроме плаща.
— Нет... — он взглянул на Азиджина. — Ее платье я не помню, мессир. Без шляпы, или только с очень маленькой шляпкой, это может быть.
— Хорош дев. — Орев спрыгнул со своего насеста ко мне на плечо.
— Неужели, Орев? Обычно ты называешь ее плохой вещью.
— Хорош дев! — настойчиво сказал он.
— Поскольку вы не можете вспомнить ее платье, легерман Влуг, была ли она действительно одета?
Он, как и прежде, взглянул на Азиджина:
— О да, мессир.
Азиджин поднял выпрямленный указательный палец правой руки, похлопал его левым и сказал:
— Молодой он есть, мессир. — Сомневаюсь, что ему самому тридцать.
— Шелк речь, — решительно заявил Орев.
— Я полагаю, он имеет в виду, что мне давно пора истолковать ваши сны, и, без сомнения, так оно и есть. Однако небольшое дополнительное обдумывание могло бы способствовать интерпретации, как и бекон с кофе. Что вы скажете, если мы разбудим моего сына и других ваших труперов и выясним, что эта гостиница может предложить на завтрак? Джали была усталой и больной — без сомнения, вы это заметили. С вашего позволения, я подброшу еще несколько палочек в огонь, прежде чем мы уйдем, и дам ей пару дополнительных одеял. Если она проснется до завтрака, то сможет присоединиться к нам. Если нет, то сон может помочь ей.
Мы оделись, разбудили Шкуру и его охранников, которых Азиджин жестоко выругал за то, что они позволили Джали незаметно покинуть их комнату, и спустились вниз. Там было темно и тихо, но мы открыли ставни — обнаружилось, что ночью шел сильный снег, — и зажгли все свечи от тлеющих углей в камине гостиной. Азиджин взял на себя смелость разбудить трактирщика и его жену, но вернулся с недовольным видом, потирая костяшки пальцев:
— Больны они есть, это они говорят. Может быть, я думаю. Наш завтрак Влуг приготовит. Если их пищу он растратит, самих себя пусть они винят. Влуг, готовить ты умеешь?
Влуг поклялся, что не умеет.
— Тогда тебя я учу. Легерман должен готовить и стрелять тоже. Цваар[126], Лиу[127], лошадей видеть вы должны. Ну так это сделайте! Когда мы поедим, проверю я все.
— Я позабочусь о наших, отец, — сказал Шкура. — Мой отец — прекрасный повар, сержант. Я уверен, что он поможет вам на кухне, если вы попросите его.
Я так и сделал, конечно же, — разогрел пирог с орехами и яблоками, добавив сыр (эти люди, кажется, добавляют сыр в каждое блюдо), и соорудил подовые пирожки, пока жарились сосиски и свинина в кукурузной муке.
— Не хорошая еда есть, — заявил Азиджин, когда все было готово. — Хорошая кухня, как у моей матери, нужна нам, и моя мать, чтобы готовить. Но хуже этого в трактире я ел. Что в этих маленьких пирожках, которые для нас вы делаете, мессир?