— Нет, сейчас он мне совсем не нужен. Я просто хотел бы иметь его, и я, конечно, не буду пытаться причинить вам вред с его помощью. Если вы позволите мне спуститься и взять его, я отнесу его обратно наверх. Мне очень неприятно доставлять вам столько хлопот, Аанваген. — Признаюсь, я надеялся получить немного свободы, достаточно, чтобы навестить Джали.
Немного погодя пришла маленькая служанка с ярко-оранжевыми, как мандарин, волосами, принесла мой посох и охапку дров. Ее зовут Вадсиг[130], и на самом деле она почти ребенок. Вспомнив Онорифику, я показал ей лицо на моем посохе и заявил, что оно может говорить. Она засмеялась и предложила мне заставить его что-нибудь сказать. Я объяснил, что оно сердится на нее за то, что она смеется, и, вероятно, никогда не заговорит с ней после этого. Она, по-видимому, наслаждалась всем этим — чего я, конечно, и добивался, — положила дрова в камин и пошла за углями к кому-то другому, обещая тотчас же вернуться; но, боюсь, ее подстерегла хозяйка.
Что за сон! Я хочу записать его, пока не забыл. Мора, Фава и я ехали по джунглям Зеленой в открытом экипаже, лошади целеустремленно рысили вперед без кучера. Я снова и снова рассказывал о Джали, начиная каждое новое объяснение, как только заканчивал последнее, и прерываясь через долгие промежутки времени бессмысленными вопросами от одной или другой. Мора поинтересовалась, находится ли моя комната над кухней, и Фава спросила, какого цвета волосы у Вадсиг. Это я помню.
Наконец я спросил, куда везет нас экипаж, и Сцилла ответила, размахивая над лошадьми руками, как хлыстами. Поскольку огромные стволы деревьев, мимо которых мы проезжали, и чудовищные безволосые звери, которых мы мельком видели, указывали, что мы находимся на Зеленой, я знал (как «знают» все такие бессмысленные вещи во сне), что мы никогда не сможем достичь моря, если я не поведу. Как бы то ни было, я сел на место кучера и взял вожжи; Мора села рядом со мной. Опасаясь, что Фава рассердится, я оглянулся; она превратилась в мертвую куклу, из ребер которой торчал нож Синель. Деревья исчезли. Вокруг нас клубилась пыль. Я объяснил Море, что везу нас на Синюю, но она уже превратилась в Гиацинт.
Больше я ничего не помню, хотя, уверен, было больше. Все это, как я должен пояснить, произошло после того, как Вадсиг принесла обещанные угли и зажгла огонь в моем камине.
Она хотела знать обо мне все: откуда я и где был, почему меня арестовали и так далее. Я рассказал ей о Вайроне, о том, как опустел город сейчас, и о том, что беззвездная ночь может начаться в полдень и продлиться несколько дней — к этому она отнеслась крайне скептически. Я сказал ей, что принес там жертву, одетый в ту же рваную и грязную сутану, что и сейчас, и снял одеяло (которое мне больше не требовалось) и куртку, чтобы она могла ее увидеть. Она ничего не знает об авгурах, бедное дитя, и еще меньше — о богах. Она сказала, что никогда не поверит в бога, которого не видит; я объяснил, что она никогда не увидит Внешнего, который здесь главный бог, и что даже Шелк видел его только во сне.
После этого мы поговорили о снах, и она попросила меня предсказать ей судьбу, имея в виду, что я принесу что-то в жертву, как это делали авгуры в Вайроне. Осталась одна колбаска, и я принес ее в жертву, сделав из камина наше Священное Окно и алтарный огонь. Она поймала кровь-бренди в мою пустую чашку и плеснула его в огонь, который дал нам прекрасную синюю вспышку. Прочитав ей колбаску (скоро богатый брак, счастье, много детей), я сжег кусок и отдал ей остальное. Она не толще моего посоха, бедный ребенок, хотя настаивает на том, что Аанваген дает ей достаточно еды.
После того как она ушла, я помолился некоторое время и лег спать, и тогда мне приснился сон, о котором я уже рассказывал. Я не могу сказать, что он значит, и сомневаюсь, что он что-нибудь значит.
Я пытался придумать какой-нибудь план, но вскоре вместо этого начал пересказывать свой сон — любой план кажется бесполезным в нашем положении. Что можно планировать, если у меня нет свободы для осуществления любого плана? Я мог бы легко сбежать от Аанваген и ее мужа, и каждый бог знает, что мне плевать на добычу. При значительной удаче я мог бы украсть лошадь и сбежать из Дорпа, оставив Шкуру наедине с гневом наших тюремщиков, а бедную Джали в коме, чтобы ее сожгли заживо; все это отбивает у меня малейшее желание бежать. Шкура и Джали связывают меня гораздо крепче, чем алчность могла бы связать Ната.
По крайней мере, я знаю, что это была за кукла, которая искала Шкуру.
Как хорошо было увидеть Гиацинт, хотя только на мгновение и только во сне! Когда мы с Крапивой жили во Дворце кальде, я ее терпеть не мог, или мне так казалось. Каждый из нас завидовал тому вниманию, которое Шелк оказывал другому, что было так же глупо, как и неправильно. Хорошая или плохая, какая же она была красивая! Когда кто-то одарен, мы думаем, что он должен вести себя лучше, чем все остальные, как это делал Шелк. Но в случае с Шелком его доброта была его даром — даром, при помощи которого он создал себя. Именно магнетизм, притягивавший к нему других, заставил ученых Паса поместить его эмбрион на борт посадочного аппарата. Это была их работа, как и размер и сила Хряка. (Вспоминая то, каким стал Виток красного солнца, я не могу не задаться вопросом, не принес ли тот слишком большую жертву ради нас.)