— Является ли Нат особо привилегированной личностью здесь, в Дорпе, судья Хеймер?
Он сурово посмотрел на меня:
— Мессир Рехтор[135] мне вы должны говорить, мессир, каждый раз, когда вы говорите.
— Извините, пожалуйста, мессир Рехтор. Я чужестранец и не знаю ваших обычаев. Является ли Нат привилегированным гражданином, мессир Рехтор? Или этот закон, который вы описываете, применим ко всем?
— Защита всех он есть, мессир.
— А как насчет таких чужестранцев, как моя дочь, мой сын и я, мессир Рехтор? Мы тоже защищены? Или ваш закон защищает только ваших собственных граждан?
— Все это защищает. Это говорю я, мессир, и это так есть.
— Тогда я протестую от имени моей дочери, мессир Рехтор. Ее удерживают по вашему приказу, и она не имеет никакого отношения к задержанию Ната, которого мы, кстати, вскоре освободили.
— Согласно закону удерживается она есть, мессир. Закон, закон не может нарушен быть. — Он обратился к труперам. — Дочь мессира Рога, мерен Джали. Почему не на мой суд привели ее вы есть?
Один из них вытянулся по стойке смирно и отдал честь:
— Спит она есть, мессир Рехтор.
— Ее ты разбудишь.
Потом они шепотом посовещались; и я воспользовался тем временем, которое мне дали, чтобы осмотреться. Пятерых с карабинами я принял за легерманов, хотя их мундиры были в лучшем случае подозрительными. Кроме них и судьи Хеймера, в селлариуме не было никого, кроме Берупа, Аанваген и меня.
Сам селлариум говорил о богатстве и роскоши, хотя ни один богатый человек в том Вайроне, который я видел мальчиком, им бы не впечатлился. Полы из вощеного дерева были гладкими, а грубый шерстяной ковер перед столом судьи — не совсем жалким. Мрачные картины висели на грубо обшитых панелями стенах; тяжелые стулья и застекленные шкафы с ржавыми ножами и мечами — а также с расколотыми и отполированными камнями — дополняли обстановку.
— Мессир Рог! — Хеймер постучал по столу тростью. — О вашей дочери сейчас мы знаем. Также и о мессире Шкуре, который с вами вместе обвиняется.
— Несправедливо. Он мой сын и просто сделал то, что я ему сказал.
— Это он и вы потом должны сказать. Как вы защищаетесь, я должен знать, а не как это сделает мессир Шкура или эта мерен Джали, чей сон храбрецы смеют не потревожить. Наших законов вы не знаете, мессир?
Я отрицательно покачал головой.
— Говоря, вы должны отвечать.
— Да, мессир Рехтор. Я не знаю.
— Такие преступники, как вы, мессир Рог, три выбора имеют. Невиновным вы можете себя объявить. Если это вы говорите, свою невиновность своими собственными речами и своими свидетелями вы должны мне доказать.
— Значит, тогда я смогу говорить свободно, мессир Рехтор?
— Это я уже сказал, мессир. Если вы признаете себя виновным, то это почти то же самое есть. Вашими речами и свидетелями легкого приговора вы требуете.
— Я полагаю, что понимаю, мессир Рехтор.
— Не защищаться, тоже вы можете выбрать. Если так вы решите, друга вам я назначу. Тогда вашу вину мы должны показать, а он наших свидетелей может допросить. Для детей и тех, кто не может говорить, это делается.
— Вы сказали, что вам придется доказать мою вину, мессир Рехтор. Я думал, вы будете моим судьей.
— Ваш судья я есть. Если виновны вы есть, показать так я должен. Как защищаетесь вы есть?
Я посмотрел на Берупа в поисках подсказки, но он не смотрел мне в глаза.
— Я не буду защищаться до суда, мессир Рехтор.
— Теперь защищаться вы должны, чтобы мы к вашему суду могли подготовиться.
Я снова покачал головой.
— Мне вслух, вы должны говорить!
Я ужасно испугался, но вспомнил о Шелке в гостинице в Лимне и о том, как он жаждал публичного суда, хотя и знал, что по окончании любого такого суда его осудят и приговорят к смерти. Собрав все свое мужество, я сказал:
— Вы мой обвинитель, мессир. Отведите меня к справедливому судье, и я поговорю с ним.
— Ваш судья я есть! — Он стукнул по столу своей палкой.
— Вы заявляете о своем праве преследовать меня в соответствии с вашими законами, законами Дорпа, о которых я ничего не знаю. Я претендую на право защищать себя по единственному известному мне закону — закону разума. Разум требует беспристрастного судьи и совет того, кто знает ваш закон. — Я хотел сглотнуть и попытался, как сейчас помню. — Совет того, кто по-дружески отнесется к моему делу.
На селлариум опустилась тишина, нарушаемая лишь шарканьем ботинок легерманов.
— И это все, что вы можете сказать, мессир Рог?
Я кивнул головой.
— Мне вслух говорить!
Я покачал головой, ожидая получить вероятный удар сзади.
— Мессир Беруп!
Он шагнул вперед и сказал, с легкой дрожью в голосе: