Я вижу, что перепутал кольца. Саргасс подарила мне другое кольцо, а не то, которое на мне, хотя они очень похожи. Я ношу кольцо Орева. Кажется, камень меняет цвет, когда его носят; изначально он был намного темнее, конечно. Наверное, мне следовало бы вернуться и исправить свою ошибку, но я терпеть не могу вычеркивать — это придает странице такой уродливый вид. Кроме того, вычеркнуть — означает взять на себя ответственность за правильность всего, что оставлено. Исправить эту или любую другую ошибку значило бы пригласить тебя спросить меня (когда ты прочтешь это, а я надеюсь, что скоро ты это сделаешь), почему я не смог исправить какую-то другую. И я не могу исправить все или даже большинство из них, не разорвав весь отчет в клочья и не начав заново. Кроме того, мой новый отчет будет еще хуже, так как я не смогу удержаться от того, чтобы приписать себе знания и мнения, которых у меня не было в то время, когда происходили описываемые мною события. Нет, на самом деле есть такие вещи, как честные ошибки; этот отчет полон ими, и я намерен оставить его таким.
Получив удар дубинкой во время слушания у судьи Хеймера, я снова оказался в заброшенной башне в утесе, в которой оставил Джали. Сначала я был вне себя от радости, думая, что легко найду ее и верну в спящее тело.
Я обыскал башню, обнаружив множество странных устройств и запертую дверь, которая, казалось, вела в сам утес, без сомнения, открываясь в какую-то расселину. Однако Джали нигде не было видно, и в конце концов я был вынужден признать, что за то время, пока она была одна, она покинула башню, потеряв надежду на спасение и вылетев через круглый иллюминатор — я описал его много раньше, — и направилась вниз к окутанным туманом болотам, в которых родилась.
Я поговорил с Оревом, который немного пришел в себя после утомительного перелета. (Вчера он казался очень усталым и слабым и, как только его накормили, спрятал голову под крыло.) Я подробно расспросил его о моем письме.
— Птиц взять.
— Я прекрасно знаю, что ты взял его, Орев. Но ты отнес его Крапиве? Доставил его, как я просил?
— Да, да! Взять дев. Дев плакать.
— Понимаю. — Я встал и некоторое время ходил взад и вперед по комнате, останавливаясь то у одного окна, то у другого — всего их семь, — чтобы посмотреть между свинцовым каркасом и пупком[139], имеющимся в центре каждого ромба из голубоватого стекла. Этот дом чудесно расположен, на вершине небольшого холма, оттуда открывается прекрасный вид на Дорп; но я не мог бы рассказать тебе, что видел, через секунд пять после того, как смотрел. Если бы там воссоздали четверть Солнечной улицы, какой она была до пожара, я сомневаюсь, что заметил бы ее.
Орев прыгал взад-вперед, щелкая клювом и тихонько свистя, что говорило о нервозности, и наконец я повернулся к нему:
— Что она велела тебе сказать мне, Орев? Должно быть, там что-то было.
— Нет сказать.
— Ничего? Конечно, она что-то сказала — должна была. Ты говоришь, что она отослала тебя обратно, не сказав ни слова?
— Нет сказать, — настаивал он.
— Мы говорим о Крапиве? Женщина в бревенчатом доме на южной оконечности Ящерицы? Рядом с хвостом?
— Да, да. — Он утвердительно подпрыгнул. Я описал ее, и он повторил: — Да, да.
— Ты нашел ее днем или ночью, Орев? Ты помнишь?
— Солнц свет.
— Тогда днем. Что же она делала? Я имею в виду, до того, как ты отдал ей мое письмо.
— Смотр вод.
— «Смотр вот»? На что она смотрела?
— Смотр мокр. Больш мокр. Смотр вод.
— А, понятно... то есть я понимаю. Смотрела ли она в окно или стояла на берегу? — Как бы глупо это ни звучало, но эти детали были важны для меня. Мне очень хотелось представить ее такой, какой она была, когда появился Орев.
— Нет стоять. Дев сидеть.
— Она сидела на берегу? Ты это хочешь сказать? На гальке? — Когда мы были намного моложе, мы обычно расстилали там одеяло и сидели на нем, глядя на звезды; но мы уже давно не делали этого.
— Стул сидеть! — Он начал терять терпение.
— Значит, она вынесла из дома стул и сидела на нем, глядя на море. Полагаю, это вполне естественно — мы с Сухожилием отплыли на лодке. Естественно, она ожидала, что мы вернемся тем же путем. Был ли кто-нибудь с ней, Орев?
— Нет, нет.
— Она была одна? Никого с ней не было?
Он подхватил мое слово, как часто делает: