Он протиснулся мимо нее, шагнул в тот самый коридор, который помнил, и почти испугался, что он может исчезнуть. Они пользовались не этой лестницей, решил он, а другой, побольше, ближе к фасаду, ведущей на кухню с первого этажа.
— Мы были удивительно счастливы здесь, настолько счастливы, насколько вообще могли быть счастливы — а в те дни мы были очень счастливы, — и счастливее, чем когда-либо были на Синей, хотя и там иногда бывали очень счастливы.
Оливин указала на дверь.
— Нет, я уверен, что это было там, дальше.
— Где ты можешь... Где ты можешь помыться? Я найду чистую... Я найду чистую одежду.
— Я не могу позволить тебе украсть для меня, дитя мое, если ты это предлагаешь.
— Из старой кладовой... Из старой кладовой, патера. Никому... Никому нет дела. — Она снова вышла на лестничную площадку и закрыла за собой дверь.
Пожав плечами, он открыл дверь, на которую она указала. Маленькая спальня, даже меньше той, которую он так давно делил с матерью. Кровать, комод и прикроватный столик были такими маленькими, что казались игрушечными. Умывальника не было, что, по-видимому, означало, что дверь, которая, казалось бы, могла принадлежать шкафу, вела в лаваторий[142]. Невозможно было сопротивляться мысли о ванне и даже об умывании губкой с холодной водой; одним быстрым движением сняв тунику, он распахнул дверь.
Глава одиннадцатая
МОЙ СУД
Теперь, когда у меня есть свободное время, чтобы снова писать, я готов выбросить всю писанину за борт. Мы вышли позавчера ночью, полдня прождав ветра, и с тех пор плыли вдоль берега, мучимые легким ветерком. Весь вчерашний день — или почти весь — я перечитывал все, что написал с тех пор, как начал писать в Гаоне. Я исписал кучу бумаг и потратил впустую сотни часов, и все это без единого упоминания о моих поисках патеры Шелка в Витке — главной причине моего путешествия и (я должен это признать) величайшей неудаче моей жизни.
Я также не описал свой суд и свержение судей Дорпа, что снова и снова обещал сделать, когда писал в последний раз, и что намерен сделать через минуту. Возможно, я никогда не напишу отчет о своем возвращении в Старый Вайрон, о встрече там с отцом и обо всем остальном. Может быть, так оно и лучше.
Копыто и Шкура боялись, что их арестуют. Я заверил их, что пока они будут осмотрительными, им нечего бояться. Так оно и оказалось, хотя Вайзер и Вапен, оба местные, с обширными связями среди моряков и владельцев лодок, добились гораздо большего. В конце (то есть после того, как меня вывели в цепях из дома Аанваген) к ним присоединились Беруп и Стрик. У них было мало времени для работы, но они привели нам больше сотни бойцов — так много, что карабинов, которые я купил, оказалось недостаточно, и им пришлось покупать еще — одному или обоим — из собственного кармана. Как только восстание началось, к нам присоединилось еще больше людей, у которых были только ножи и дубинки; но я горжусь тем, что у всех наших первоначальных сторонников был карабин, у каждого из них.
В том, что касается женщин, мы последовали примеру генерала Мята и использовали их главным образом для ухода за ранеными и доставки боеприпасов бойцам. Однако некоторые сражались и показали себя очень хорошо. Еще мы планировали использовать их для доставки продовольствия, но наше восстание не продлилось достаточно долго и этого не потребовалось. Этими женщинами — по большей части молодыми и бедными — руководила Вадсиг; все, что она сделала, а также проницательность и мужество, с которыми она это сделала, было выше всяких похвал.
Но я бегу впереди своего отчета. В первую очередь, я должен сказать, что больше всего надеялся на помощь Моры и Фавы. Пока я сидел в своей камере во Дворце правосудия, мне удалось убедить себя, что все зависит от них: если они придут и смогут одержать судью Хеймера, я выйду на свободу. Я изо всех сил старался не думать о своем наказании, если они не придут, и без особой надежды ждал от них какого-нибудь знака. В моей камере было темно, холодно и неописуемо грязно. Я был уверен, что если меня на долгие годы запрут в таком месте, то я покончу с собой, и скорее раньше, чем позже. Я оставил свой азот Шкуре и не знал, что он доверил его Вадсиг, опасаясь, что его снова арестуют. Если бы он у меня был, я вполне мог бы покончить с собой прямо там — или прорезать себе дорогу наружу и сбежать, что более вероятно.
142
Лаваторий — каменная чаша для ритуального омовения рук, окруженная нишей в интерьере западно-христианского храма; перен. туалет, ванная, санузел.