— Тебе пришлось долго ждать, — сказал он. — Мне очень жаль, Оливин.
— Все в порядке... Все в порядке, патера.
Ее голова и лицо снова были закутаны в мешковину; он коснулся ее, когда она была достаточно близко, и погладил ее голову, как он мог бы погладить голову любого другого ребенка:
— Неужели ты считаешь себя такой отвратительной, Оливин? Это не так.
— Я не могу... Я не могу, патера. Мужчины...
— Мужчины-хэмы?
— Хотят меня, когда они видят... Мужчины хотят меня, когда они видят меня. Поэтому я стараюсь выглядеть... Поэтому я стараюсь выглядеть как одна из вас. — За последним словом последовал странный высокий визг; через мгновение он понял, что она смеется.
Дверь на пятом этаже, которую она открыла для него, была толщиной в пять пальцев, старая и потерявшая чешуйки лака, но все еще крепкая. Следуя за ней в темноту, он размышлял о том, что комната, которую она называла своей, несомненно, изначально была кладовой. Она щелкнула пальцами, чтобы зажечь тусклый зеленый огонек на потолке, и он увидел, что был прав. По углам и вдоль стен стояли ящики и бочки, а пол был усеян металлическими прутьями, сверлами и напильниками, мотками проволоки и кусками разобранного оборудования.
— Так вот где твой отец закончил делать тебя, — сказал он.
— Где мы работаем... Где мы работаем надо мной. — Она достала из какой-то щели между ящиками бледную статуэтку, полбутылки вина и чистую белую тряпку; развернув ее, она обнажила маленькую буханку, которую принесла из кухни. Она расстелила скатерть на полу и разложила на ней остальные предметы.
— Тебе придется рассказать мне, как Шелк приносит жертву этими вещами ради тебя, — сказал он. — У нас нет огня.
— Вино — это кровь... Вино — это кровь, патера. Хлеб... Хлеб — это плоть.
Он начал было протестовать, но передумал и начертил над ними знак сложения, затем поднял глаза и увидел, что Оливин держит книгу:
— Хресмологические Писания?
— Я держу ее здесь... Для тебя.
К своему собственному удивлению, он обнаружил, что улыбается:
— Я уже говорил, что у нас нет огня, Оливин. С не меньшим и даже большим значением я мог бы сказать, что у нас нет Священного Окна. Но мы все равно можем посоветоваться с богами, благодаря тебе, и, возможно, книга даст нам добрый совет, как это иногда бывает. Потом, если позволишь, я немного поговорю с тобой, а затем принесу жертву, как ты желаешь. Согласна?
Она кивнула, опускаясь на колени.
Книга Писаний была маленькой и потрепанной — такой экземпляр, подумал он, мог бы использовать ученик в схоле. Он открыл ее наугад:
— «Там, где журчат и играют воды фонтана, они спешат на берег и заканчивают день пиршеством: они кормятся; затем пьют; и теперь (их голод улетучился) вздыхают о своих друзьях и оплакивают мертвых; и не прекращают своих стенаний, пока каждый во сне не разделит сладостное забвение забот человеческих. Наступает мрачное царствование далекой ночи, и заходящие звезды катятся по лазурной равнине: Голос Паса поднимает дикие вихри; облака и двойная тьма заволакивают небеса».[149]
После чтения отрывка из Писаний было принято несколько секунд соблюдать молчание; теперь это казалось благословением, хотя вряд ли его можно было назвать молчанием, настолько оно было переполнено кружащимися мыслями.
— Что это значит, патера?..
— Я не могу объяснить тебе все, что это значит. Смысл каждого отрывка из Писаний бесконечен. — (Это был обычный ответ.) — Что это значит для нас сегодня вечером? Хорошо, я попытаюсь объяснить. Текст начинается словами, которые прямо говорят нам о нашей непосредственной ситуации. «Там, где журчат и играют воды фонтана», должно быть, относится к моей ванне, за которую я еще раз благодарю тебя. «Там», по-видимому, обозначает этот дворец, так как я мылся здесь. «Они спешат на берег» относится к твоему нетерпению, когда ты хотела, чтобы я закончил мою ванну и пришел сюда с тобой.
— Боги злятся на... Боги злятся на меня?
— На тебя? — Он покачал головой. — Я очень в этом сомневаюсь. Я бы сказал, что они делают мягкое и несколько шутливое замечание, как родитель делает замечание любимому ребенку. — Он сделал паузу, чтобы собраться с мыслями, и опустил взгляд на книгу. — Далее идет «И заканчивают день пиршеством». Ты хочешь, чтобы я принес в жертву этот хлеб и вино, и день действительно закончился, что убеждает нас в том, что имеется в виду именно наше жертвоприношение. «Пиршество» — это, наверное, ирония. У нас нет животного, которое мы могли бы предложить богам — нет настоящего мяса. Конечно, мы должны съесть немного хлеба, чтобы это была разделенная трапеза. Или, по крайней мере, я должен съесть. И...
149
Измененные строки перевода Александра Поупа гомеровской поэмы «Одиссея». В переводе и В. А. Жуковского, и В. В. Вересаева — строки 306–315 двенадцатой песни, исключая строку 310 о съеденных Сциллой. Пас — Юпитер у Поупа, в русских переводах греческий Зевс (Кронион).
Жуковский:
Близко была ключевая вода; все товарищи, вышед
На берег, вкусный проворно на нем приготовили ужин;
Свой удовольствовав голод обильным питьем и едою,
Стали они поминать со слезами о милых погибших,
Схваченных вдруг с корабля и растерзанных Скиллой пред нами.
Скоро на плачущих сон, усладитель печалей, спустился.
Треть совершилася ночи, и темного неба на онпол
Звезды склонилися — вдруг громовержец Кронион Борея,
Страшно ревущего, выслал на нас, облака обложили
Море и землю, и темная с грозного неба сошла ночь.
Вересаев:
С корабля мы спустились на берег.
Спутники начали ужин со знанием дела готовить.
После того как желанье питья и еды утолили,
Вспомнив, оплакивать стали товарищей милых, которых
Вдруг сорвала с корабля и съела свирепая Сцилла.
Вскоре на плакавших спутников сон ниспустился глубокий.
Ночи была уж последняя треть, и созвездья склонились.
Тучи сбирающий Зевс неожиданно ветер свирепый
С вихрем неслыханным поднял и скрыл под густейшим туманом
Сушу и море. И ночь ниспустилася с неба на землю.
(Прим. редактора).