Книга назидания

Затем мы уехали и остановились у другой крепости, тоже принадлежавшей эмиру Кипчаку, которая называлась аль-Керхини, и захватили ее. В ней нашли кладовую, наполненную одеждой, сшитой из грубой материи, которая предназначалась в подаяние беднякам Мекки. Все христиане и евреи, находившиеся под защитой в крепости, были взяты в плен, а их имущество было разграблено так, как грабят только румы. Пусть Аллах, да будет ему слава, простит Салах ад-Дина.

Закончу на этом месте настоящий отдел, приведя слова своего же стихотворения:

Брось вспоминать про тех, кто убивает
с любовью, ведь от рассказов о них сделаются
седыми наши новорожденные дети.

Превратности судьбы

Возвращусь к упоминанию кое-чего, случившегося у нас с исмаилитами в крепости Шейзар [379].

В этот день один из моих двоюродных братьев, по имени Абу Абдаллах ибн Хашим, да помилует его Аллах, проходя мимо, увидел в башне дома моего дяди одного батынита, с которым были меч и щит. Дверь дома была открыта, и снаружи стояло много народа из наших товарищей, но ни один из них не осмеливался войти к исмаилиту.

Тогда мой брат сказал одному из стоявших: «Войди к нему». Тот вошел, но батынит немедля ударил его мечом и ранил. Наш товарищ вышел раненый, и Ибн Хашим сказал другому: «Войди к нему». Тот вошел, но батынит опять ударил его мечом и ранил, и воин вышел в таком же виде, как вышел его товарищ. Мой двоюродный брат воскликнул: «О начальник Джавад, войди к нему!» – «Эй, распорядитель, – сказал Ибн Хашиму батынит, – а ты сам почему не входишь? Посылаешь ко мне других людей, а сам стоишь на месте. Входи, распорядитель, чтобы самому посмотреть». И Джавад вошел к нему и убил его.

А этот Джавад был нашим судьей в спорах и доблестным борцом, но над ним протекло только немного лет, и я опять увидел его в Дамаске в 534 году [380], он торговал фуражом и продавал ячмень и солому. Джавад стал стар, как протертый бурдюк, и не мог даже отогнать мышей от своего товара.

Чего только не делается с людьми! Я удивился тому, с чего начал Джавад, и тому, что с ним сталось в конце его дел и в какое состояние его привела долгая жизнь. Я не знал, что болезнь старости есть нечто общее всем и что она нападает на каждого, о ком забыла смерть, но, когда я добрался до вершины девяноста и течение лет и дней исчерпало мои силы, я сделался таким же, как Джавад, торговец фуражом, и стал непохож на щедрого [381] и расточительного. Слабость пригвоздила меня к земле, и одна часть моего тела вошла от старости в другую, так что я не узнал самого себя и стал вздыхать о том, чем я был вчера.

Я сказал, описывая свое состояние, такие стихи:

Когда я дошел до жизненного предела,
которого раньше желал, я стал жаждать смерти.

Благодаря продолжительности жизни
у меня не осталось силы, чтобы дать отпор
превратностям судьбы, когда они на меня
нападают.

Мои силы ослабли, и два моих верных
союзника – мое зрение и мой слух – предали
меня, когда я достиг этого предела.

Когда я встаю, мне кажется, что я подымаю
гору, а при ходьбе я иду, как закованный
в цепи.

Я тащусь, держа палку в той самой руке,
которую я знал раньше несущей в сражении
копье и меч из индийской стали.

Я провожу ночь на мягкой постели, но не сплю
и ворочаюсь, словно я лежу на скалах.

Человека переворачивает жизнь, и, достигнув
полного совершенства, он опять возвращается
к тому, с чего начал.

А в Мисре я сказал, проклиная в жизни покой и отдых, которые так быстро и поспешно оканчиваются:

Посмотри, как превратности судьбы приучили
меня, после того как я поседел, к привычкам,
не похожим на прежние.

В перемене воли судьбы заключается
назидание, да и какое положение не меняется
с течением дней?

Я был факелом войны, и всякий раз, когда
она угасала, я разжигал ее, высекая белыми
клинками огонь из головы врага.

Моей заботой было нападать на соперников,
которых я считал добычей, отданной мне
на растерзание, а они страшились меня.

379

Речь идет, по-видимому, об одном из поздних нападений исмаилитов в 1135 году.

380

В 1139/40 году.

381

Игра слов: Джавад — собственное имя и в то же время слово «щедрый».