Деятельно участвуя в межфеодальной борьбе, ассасинские феодалы не проявляли нетерпимости к франкам. Нередко они заключали военно-политические соглашения с последними и даже участвовали в их военных предприятиях против мусульман. Затем они легко переходили на сторону мусульман и вели борьбу против франков. От кинжалов ассасинских фидаев погибали как мусульмане, так и христиане.
Салах ад-Дин дважды подвергался нападению фидаев, но оба покушения оказались безрезультатными. Чтобы не стать объектом успешного покушения, он спал в переносной деревянной башне. Но после похода войска Салах ад-Дина на Масияф «старец горы» гарантировал ему неприкосновенность.
Обезопасив себя от ассасинов и подчинив своей власти большинство феодалов, Салах ад-Дин, владевший Сирией и Египтом, возглавил решительное наступление на франков. 3 июля 1187 года при Хиттине, или Тивериадском озере, соединенные франкские войска, собранные со всего Иерусалимского королевства (численностью около 20 тыс.), были окружены войском под командованием Салах ад-Дина и оттеснены в безводный район песчаных холмов. Истомленные жарой и жаждой франки на другой день капитулировали. Пленниками мусульман стали иерусалимский король и почти все боеспособное рыцарство его королевства. Салах ад-Дин милостиво обошелся с королем, владетельными феодалами и рыцарями. Но, разделяя общую ненависть к тамплиерам и госпитальерам, он приказал публично казнить этих недостойных противников.
2 октября того же года войско победоносного султана вступило в Иерусалим. Франки еще более столетия держались в городах побережья и в крепких замках, построенных у горных перевалов и ущелий. Несмотря на неоднократное прибытие новых крестоносных войск, франки уступали один пункт за другим наступавшим на них силам арабского Востока.
Известия о победе при Хиттине и о взятии Иерусалима дошли до слуха уже дряхлого Усамы. Вероятно, это были последние сильные и радостные впечатления в жизни этого человека, который так непосредственно и правдиво описал в «Книге назидания» жизнь своего времени и своего общества.
Эта книга – не только художественное произведение, но и важный исторический источник, дающий яркое представление о многообразной жизни средневекового арабского Востока.
Можно надеяться, что второе издание «Книги назидания», перевод которой заново отредактирован ее переводчиком М. А. Салье (в соответствии с последним изданием арабского текста [1]), будет интересно и полезно для наших читателей, испытывающих неизменные чувства дружбы и симпатии к арабским народам.
Усама ибн Мункыз и его воспоминания
Европейцы до сих пор знакомы с крестовыми походами только по одной стороне. Как и в эпоху своего движения на восток, так и теперь, через много столетий, западные народы все еще не узнали того Востока, куда их влекла неодолимая сила, не оценили своего врага, не задумались над тем, нельзя ли видеть в нем своего собрата, с которым может быть общая цель, уничтожающая вражду. Восток молчал, потому что немыми казались для европейца его памятники, его литература. Знакомство с историческими произведениями арабов не всегда позволяло проникнуть в самую жизнь тех людей, порабощать или умерщвлять которых стремились с далекого Запада крестоносцы. Конечно, исследователи этих произведений скоро должны были увидеть, на чьей стороне – у Востока или Запада – было тогда больше действительно исторического чувства, больше политического понимания, больше вкуса в форме и искусства в изложении. Однако здесь читатель встречал знакомые ему по средневековой Европе произведения. Полуофициальные летописи-хроники излагали деяния правителей, войну и походы, междоусобия и смуты, иногда превращались в панегирик герою века, иногда служили только канвой для риторических блесток, рассыпанных талантом автора, которого чаровало его собственное красноречие, который был влюблен в изящество слов. Народ в этих произведениях «безмолвствовал»; среднего человека здесь не было видно, и даже будничная жизнь тех самых правителей и великих людей, о которых повествовали хроники, проходила где-то за сценой, оставалась недоступной взору зрителя. Мало и в арабской литературе таких памятников, которые позволяют проникнуть за кулисы этой показной жизни, но их скудость искупается той неожиданной картиной, которая при этом открывается. Невольно делается грустно и даже жутко, когда обнаруживается вся глубина рокового непонимания, точно вызванного какой-то трагической ошибкой. Оказывается, что этот неведомый Восток пытливо присматривался к Западу и понимал его гораздо лучше, чем можно было ожидать, оказывается – нужно сказать с сознанием своей прошлой вины, – он не был его врагом по существу. Больно думать, какие перспективы могли бы открыться перед человечеством, если бы Запад в эпоху крестовых походов шел на Восток не с одним только оружием, а хотя бы с той долей желания понять, с которой встречал врага на своей родине Восток. Мало произведений вскрывает эту картину, и одно из первых мест, если только не первое, занимают воспоминания сирийского эмира Усамы.
1
Usamah’s memoris entitled Kitab al-I‘tibar by Usamah ibn-Munqidh. Ed. by Philip K. Hitti. Princeton, Princeton University Press, 1930.