В том же году охотнику, выследившему стаю волков и совсем уже было собиравшемуся открыть по ним стрельбу, был голос:
— Эй, приятель, не стреляй! Так и знай, ничего хорошего из этого не выйдет!
Третья история рассказывает о несчастном, страдающем ликантропией, который предстал перед судом по обвинению в колдовстве. Поскольку у законников не было никаких доказательств преступления, они подослали к подсудимому местного крестьянина, чтобы тот выведал правду. Крестьянин должен был попросить оборотня помочь ему из мести загубить корову соседа, но сделать это осторожно, желательно в обличье волка. Обвиняемый сперва не соглашался, но после долгих уговоров уступил. На следующее утро в хлеву была найдена задранная корова, однако охранники, сторожившие заключенного, дружно поклялись, что ни на миг не спускали с него глаз и точно знают, что подсудимый не покидал камеру и всю ночь крепко спал. Видели лишь, как он шевельнулся во сне.
Виериус{48} и Форестус{49}, ссылаясь на Гийома Брабантского{50}, рассказывают о некоем знатном господине, который был настолько одержим дьяволом, что ему то и дело начинало казаться, будто он волк. И тогда он устремлялся в лес и иногда даже нападал на маленьких детей. Однако в конце концов Господь сжалился над несчастным и вернул ему рассудок.
Наверняка сходным психическим расстройством страдал и знаменитый провансальский трубадур Пейре Видаль{51}. Якобы он был влюблен в некую даму из Каркассона по имени Лоба (что на местном диалекте значит «волчица») и от избытка чувств выл, словно волк, бродя по округе, более напоминая неразумного зверя, чем человека.
Волчья страсть нашла отражение в одном из стихотворений трубадура — A tal Donna[30]:
Иов Финцелиус{52} в своем трактате[31] приводит трагическую историю одного крестьянина из Павии, который, перекинувшись волком, нападал на людей и разрывал их в клочья. Когда злодея в конце концов поймали, он пытался убедить судей в том, что, по сути, ничем не отличается от обычного волка: просто у волка шерсть растет наружу, а у него — внутрь. Члены магистрата, тоже, видимо, личности весьма кровожадные, повелели отрубить обвиняемому руки и ноги, чтобы проверить, правду ли он говорит. От тяжелых увечий подсудимый умер. Происшествие датировано 1541 годом. Встречающийся в этом рассказе мотив ношения шкуры шерстью внутрь является очень древним: латинское слово versipellis (букв. «вывернутая наизнанку шкура») использовалось применительно к людям в произведениях Петрония, Луцилия{53} и Плавта{54} и имело уничижительное или даже оскорбительное значение. Сходную семантику могло иметь и слово hamrammr в скандинавских языках.
Финцелиус также рассказывает, что в 1542 году в окрестностях Константинополя развелось столько вервольфов, что сам император выехал из города во главе своего войска, чтобы сразиться с ними. В той битве погибло полторы сотни оборотней.
Спрангер повествует о трех молодых дамах, которые, превратившись в кошек, напали на своего работника, однако мужчина сумел дать отпор кошкам и ранил их. Наутро всех трех барышень, истекающих кровью, нашли в постелях.
У Майолуса находим рассказ о некоем человеке, страдающем ликантропией, которого однажды привели к Помпонацци{55}. Крестьяне обнаружили несчастного в стогу сена. Когда они попытались приблизиться, бедняга закричал, что он оборотень и что лучше им бежать прочь и спасаться, пока он не набросился на них. Крестьяне позвали подмогу, скрутили оборотня и совсем уже было собирались содрать с него шкуру, чтобы посмотреть, правда ли у него волчья шерсть растет внутрь, но передумали и привели к Помпонацци. Тот спас беднягу от гибели и назначил ему лечение.
30