— Да ты ничего еще и не видела, та chere[44], — и одним сильным рывком содрал с нее рубаху. Затем он сорвал и власяницу, которую монахиня втайне носила под рубахой, и я увидела новые шрамы, страшные свидетельства пустосвятства, темные и гноящиеся, крест-накрест опоясывающие ее чресла: то были следы от шипов на черенках роз, вшитых ею в рубаху для достижения большей святости, которые во сне царапали ей кожу, глубоко в нее вонзаясь. — Вот оно что, — проговорил Асмодей, словно сделав открытие. — Похоже, добрая сестрица имеет пристрастие к боли. Очень интересно. — Он наклонился, вновь поднял с пола все ту же цепь и, сунув ее под нос монахине, сказал: — Кажется, сегодня тебе повезет, святенькая моя. — И он ковырнул пальцем темный шрам на ее боку, что заставило сестру Клер поморщиться.
Я отвернулась и посмотрела в окно.
Но он ее не ударил. Все, что он сделал, — это поднял ее, не выпуская из руки цепь, и положил голой на библиотечный стол — так, чтобы я и она, лежа голова к голове, заняли его во всю длину. Теперь я уже не могла видеть ее, хотя могла ощущать ее присутствие — слишком близко та находилась — и, разумеется, слышать ее вопли, пока Мадлен, заявив, что с нее довольно, не оторвала от розового платья лоскут и не сделала из него кляп, чтобы заткнуть монахине рот. Тогда я вновь услышала знакомое позвякивание, — должно быть, Асмодей приковывал сестру Клер цепями к столу; вероятно, он использовал те самые кандалы, которые прежде были на мне, но, может, и какие-то другие. Прикованная ими к столу, сестра Клер могла теперь лишь извиваться и перекатываться с боку на бок. Ее приглушенные кляпом взвизгивания и молитвы, проклятия и звяканье цепей… должно быть, она истощила терпение моих спасителей, ибо я услышала, как они совещаются, — мужчины засмеялись, когда Мадлен в первый раз упомянула о кошке, и в следующую минуту я поняла, что они посадили мою Малуэнду на грудь сестре Клер. Чтобы утихомирить. Так ведьмам клали на грудь тяжелый груз. Себастьяна лишь попросила киску не увлекаться и пользоваться когтями в меру.
— И только если понадобится, — добавила она.
Крики сестры Клер прекратились. Вернее сказать, сменились мольбами и новыми молитвами, произносимыми плаксивым, заискивающим голоском. Я могла точно определить, что она молится, даже несмотря на то, что кляп заглушал слова. Сам звук ее голоса был наполнен страхом. Но кошка есть кошка, и монахине пришлось лежать под ней смирно. Мне пришло в голову, не в обмороке ли она; я почти жалела ее. Почти.
— Ты готова? — спросил Асмодей.
— Почти, — отозвалась Себастьяна, продолжая чертыхаться себе под нос по поводу содержимого бархатного футляра, затем подошла ко мне очень близко и принесла извинения за то, что мне придется вновь обнажиться. Прежде чем я успела спросить зачем, рядом со мной появился священник и, словно тонкую кожицу, снял с меня голубой шелковый плащ, в который совсем недавно завернула меня Себастьяна. Теперь он бережно «развернул» меня, словно ниспосланный ему дар. Он пожирал меня глазами, исследуя горящим взглядом все мое тело. Восхищаясь мной.
— С ума сойти, — проговорил он, кладя ледяные руки свои на мои небольшие груди, отчего к ним опять прилила кровь. Он зажал набухшие соски между пальцами и потеребил их. — Так, только слегка, — сказал он Асмодею. — Посмотри сам. — Возможно, я начала привыкать к знакам внимания , которые мне оказывал священник, но что касается этого Асмодея… Тот подошел, встал позади кюре и принялся изучать меня, глядя поверх его плеча.
— Посмотри, — продолжил священник, проводя рукой по моему телу. — Ты когда-нибудь видел нечто подобное?
Но Асмодей не ответил; он прошелся взглядом по мне, причем начал с пяток и остановился, дойдя до глаз. Его глаза, темно-зеленые, как изумруды, были непроницаемы. Он не смеялся надо мной, но и не восторгался. Однако он явно ободрил меня, и я восприняла это как щедрый подарок. Тут я увидела, как Себастьяна передает ему что-то завернутое в черный бархат.
— Начинай, — распорядилась она.
И я вновь увидела, как при взгляде на лежащую позади меня сестру Клер новая вспышка гнева исказила черты его лица и кровь прилила к щекам. Он перешел на другое место, и я более не могла его видеть.
— Скорей , — призывала Мадлен. — Девицы уже собрались в большой зале; они ждут, когда к ним спустится сестра Клер.
Она также добавила, что только что прибыли несколько членов муниципалитета и кое-кто из селян.
— Ну что ж, — сказал Асмодей, — боюсь, им придется подождать, ибо глава монастыря, как они ее называют, немножечко, э-э-э… отвлеклась. — Он был занят тем, что дразнил сестру Клер и мучил ее; судя по смеху отца Луи, тот тоже принимал участие в этой забаве.
— Лучше расскажите мне, — потребовала Себастьяна, все еще занятая тем, что прежде было завернуто в бархат, — все ли прошло, как мы задумали, в келье этой монахини? — Я сначала подумала, что она обращается к Асмодею, но ответила ей Мадлен.
— Да, да , — подтвердила девушка-призрак. — Все как задумано . — И принялась рассказывать, как она предстала перед сестрой Клер в ее келье, приняв обличье «той, другой» (лишь много позднее мне стало известно, что имелась в виду Перонетта), и как она принялась удовлетворять ее потаенные желания. Дала ей то, о чем та столь долго мечтала и чего столь долго была лишена. Превратила в насмешку и ее похоть, и ее воздержание. Затем, улыбнувшись, Мадлен рассказала, как в самый разгар сладострастия приняла свой обычный облик и оросила кровью разгоряченную монахиню. — О, это нужно было видеть , — поведала мне Мадлен.
По-видимому, Асмодей явился в келью, как раз когда сестра Клер отведала крови потустороннего существа и начала кричать; как и было задумано, он закрыл монахине рот ладонью, другой рукой обездвижил ее и тем самым дал уйти своей сообщнице, которая возвратилась в библиотеку — ко мне и к отцу Луи. (Тут она опять назвала меня ведьмой, сказав: «К нашей ведьме и к отцу Луи».) Так что не всю ночь она укрывалась среди теней. Она проделала с сестрой Клер то же, что Луи проделал со мной, но если тот имел целью своей просветить меня и тем вымостить мне путь к знанию и надежде, Мадлен должна была устрашать и мучить… Я терялась в догадках, чем она могла заниматься с сестрой Клер; мне и теперь трудно себе это представить.