В этом запахе остались в моей памяти Гулливер и Робинзон Крузо, Волшебник Изумрудного города и Ластик Пёрышкин с его чернильницей. И я не устану их гладить и нюхать. И читать. Но только теперь уже ушами.
Накидаю в телефон библиотеку, воткну наушник в левое ухо и иду ходить-бродить по улочкам и переулочкам. И как всю жизнь во всём у меня бывало, никакого удержу в этом я не знаю. Иной раз по пятнадцать километров нахаживаю, увлёкшись хорошей книжкой, ноги в кровь сотру и не замечаю.
Да, пока не забыл. Читатель, возможно, спросит, почему это я наушник в левом ухе ношу. Не мода ли нынче такая? Нет, это потому, что правое ухо моё слышит уже почти так же хорошо, как чувствует себя моя съеденная бездомными собаками правая почка. Или как видит правый глаз.
Ой, зря это я про глаза вспомнил – боюсь за моего преданного читателя, который при виде слова «глаза» в моём тексте уже, поди, верёвку намыливает. А я ещё про уши не начинал рассказывать.
– О чём писать? – терзается начинающий писатель.
А заканчивающий посмеивается:
– Сынок, начни с левого уха!
Всему времечко своё. Да, лить дождю есть время и наблюдать за этим дождиком. И я счастлив! Счастлив, что видел этот дождик и любил его.
И вот уже и ноги побаливать стали, и спина, и вообще вдруг вижу – конечная остановка. Присяду-ка я, отдохну немного, сидя книжку послушаю. Присел, а тут уже и мой последний троллейбус подкатывает, шинами шуршит вкрадчиво, фарами зазывно мне помигивает.
Надо бы, наконец, отвлечься от книги, выключить наушники и подумать о том, каким будет короткое путешествие на последнем троллейбусе. Но некогда мне – очень хочется дослушать последнюю аудиокнигу, поэтому наушника из уха я не вытаскиваю, судорожно считая минуты, когда чтец замолчит, наконец. И тогда я пойму, что всё это мне действительно приснилось – жизнь моя и смерть моя, как сказал поэт.
Владислав Кулаков. Зарубежная литература
В 2012 году автор этих строк написал об авторе этой книги заметку под названием «Деревенская проза». Была такая в 1960-70-е, происходившая отчасти из крестьянской 1920-х, которую спародировали Ильф и Петров в «Золотом теленке» (а эту цитату все знали наизусть): «Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился». На самом деле это была хорошая проза, но почвенническая, полемизирующая с западнической городской. И применить этот термин к оголтелому западнику Гизатулину мне показалось хорошей шуткой.
А он сам дал тому основания, сообщив о себе в одном из «рассказиков» не без некоторого кокетства: «Этот бывший пролетарий был человек небогатый, поэтому жил в небольшой деревушке на Кипре». Не деревушка, конечно, а элитный коттеджный поселок. Но к садово-огородной земле, почве Гизатулин действительно неравнодушен еще с баснословных чирчикских времен.
«Зарубежная русская литература» – тоже почтенный термин, из перестроечных 1980-х, когда разрешили изучать (и публиковать) авторов эмиграции первой, второй и третьей волны. Однако на сей раз я не шучу, и вообще в 2024-м, в отличие от 2012-го, как-то не до шуток. Гизатулин – представитель этой самой забугорной словесности, уж не знаю из какой по счету волны.
И, конечно, он никакая не элита – тут не покривил душой. «Бывший советский пролетарий» – вот ключевая автохарактеристика, так сказать, раннего Гизатулина (тех самых нулевых-десятых годов), даже до какой-то степени его литературная маска, основа его – прошу прощения за умное слово – поэтики. Она действует и поныне, может, с меньшей прямолинейностью и напористостью, но по-прежнему эффективно, в чем легко убедиться по этой книге, особенно там, где автор касается излюбленной ликеро-водочной, а также винной и пивной тематики.
Чирчик, Москва, Лимассол… Рассказывать об этапах большого пути Гизатулина бессмысленно, потому что он уже это сделал в своих многочисленных книгах, и не только прозаических. Путь большой без всякой иронии. Впрочем, как у всего последнего советского поколения1, пошедшего в школу при освоении космоса и сдававшего в институте «Историю КПСС».
Будучи ровесником автора этой книги, позволю и себе небольшой мемуар. Маленького Марата отдали в музыкальную школу, и он там проявил такие способности (Баху, Бетховену и не снились), что за него чуть не драка случилась среди преподавателей. А автора этих строк отдали в танцевальный ансамбль «Счастливое детство». Не скажу, что у меня были способности, которые и Барышникову не снились, однако в хореографическую школу Большого театра сосватали (потому что «ноги мягкие» – до сих пор не знаю, что это такое). Ума хватило схитрить и сбежать.
1
Вс. Некрасов: «При папе маме / и при Папанине». Это 1930-е. 1960-е для нас: «При папе маме / и при Гагарине».