В этом смертном краю многие люди оказались многоликими, как славянские боги, и многорукими — одни лики улыбались и клялись в любви, другие — за спиной сговаривались на предательство, одни руки — подносили дары с улыбками, другие — прятали мечи и выдавали награду убийцам.
Ольга пристально всматривалась в людей и старалась понять, сколько же у них ликов и сколько пар рук.
И никому не верила. Разве что Святославу да вот Акилу…
«Нет, не может быть, я верю многим», — подумала Ольга, отпивая горячую мяту и чувствуя, как блаженное тепло разливается по всему телу. Вот оно достигло ног, и теперь начнет проходить усталость.
«А еще я верю Нафану», — подумала княгиня совсем неожиданно для себя.
«Может быть, он совсем другой, и у него есть и иной лик, но он не кажется мне коварным». — Ольга надломила лепешку и почувствовала особый запах хлеба из тонко–тонко просеянной муки.
Долгая жизнь научила княгиню ценить в людях горячий пыл, исходящий не из собственной выгоды, тот, что отметила сегодня в раввине.
«И когда это Акил успел подложить в очаг новые поленья? — удивилась Ольга. — Я и не заметила. Значит, сильно устала».
Княгиня поставила пустую чашу на поднос, который немедленно исчез, и погрузилась в чтение.
Она начала с письма из Испании еврейского сановника Хасдая Ибн–Шафута к хазарскому царю Иосифу. Ольга знала, что сейчас в Хазарии раздор, многие недовольны новыми порядками, по которым воинов набирают теперь только за плату, идут бесконечные тяжбы кланов и родов за власть и влияние, и все перекупают этих наемных воинов — кто больше даст. Так они истребляют свои богатства, в том числе и те, что получены от дани с купцов, спускающихся по Волге, плывущих через пролив к Дону…
«Не зря мне рассказывал Нафан все эти сказки про Моисея, горы Хорив и Нево, ханаанцев и войну с ними израильтян», — думала Ольга, читая письмо. И вдруг — удар, и все поплыло перед глазами.
Бердаа… Бердаа… Бердаа…
Она почувствовала, что теряет сознание, и усилием пыталась удержаться на краю… «Спокойно, спокойно, мне нельзя», — так она веет да себе говорила.
Но, кажется, это уже не помогало.
— Нельзя, нельзя, нельзя, только я могу и должна…
Сколько лет прошло, но боль туго опоясала грудь, копьем ткнула в сердце… Старший сын Олеженька[112] там погиб… Даже могилы нет, и кургана нет, и тризны по нему не справили…
Ольга оттолкнула от себя руками стол, задыхаясь. И в комнату вбежал Акил.
— Господи! Пресвятая Богородица, спаси меня! — прошептала Ольга и потеряла сознание.
Она очнулась, увидев перед собой Акила.
Он держал около лица склянку с византийской ароматной солью.
«Господи! И как же он услышал!?» — трезво подумала княгиня и увидела, что в углу на маленькой скамеечке сидел Валег.
Ольга сделала недовольный жест рукой, и врач подошел ближе.
Княгиня вдруг заметила, что лежит на широкой скамье, идущей вдоль стены, под окном. Оно было чуть приоткрыто, но Ольга укрыта рысьей шкурой, подшитой византийским синим шелком.
Первым чувством Ольги была досада, что тут оказался Валег, что он увидит пергаменты, а ему совсем не следовало бы о них знать.
Акил, стоя за спиной лекаря, показал княгине рукой в сторону большого деревянного ларя, в котором Ольга сохраняла договора, что часто подписывала здесь. Она чуть кивнула — одним подбородком — только Акил и мог понять этот жест. Валег же решил, что этим знаком княгиня приветствует его.
— Что случилось, княгиня? — спросил Валег, и Ольга ощутила скрытое раздражение: почему она должна раскрывать ему, слуге, то, что с ней случилось?
Она уже поняла, что Валег перед всеми выдает себя за друга княгини, ему хочется думать, что он не слуга, а доверенный…
— Вас кто‑то расстроил, княгиня? — продолжал расспрашивать врач, и Ольга, не отвечая ему, подумала, что следовало бы сменить этого лекаря, но он мстительный, и ссориться с ним опасно.
Чтобы не отвечать и не выказать раздражения, княгиня закрыла глаза.
«Хитрый, наверняка уже всех допросил и узнал, что у меня была долгая беседа с раввином», — подумала княгиня.
Валег стремился знать все и про всех, при случае умело пуская в ход добытые сведения. Это создавало у него уверенность в том, что он обладает властью, может быть, посильнее, чем власть княжеская, ведь и князья и воеводы прибегали к его помощи.
— Греки очень тщеславны, — услышала Ольга когда‑то в Константинополе и вспомнила про Валега, который был там с нею.
112