Когда Порсенна начинал говорить о судьбе этрусков, его уже нельзя было не слушать — столько печали и боли в его словах.
— Но самая близкая для вас, русских, страна в Малой Азии — это Ликия.
Ольга никогда ничего не считала для себя зазорным, если дело касалось сына. Поэтому и присутствовала при этих беседах, боялась вредного влияния. Этого боятся все матери, осторожные матери, а значит, и мудрые. А кто не боится — тот расплачивается потом.
Княгиня думала об этом и сейчас, живо представив себя тогдашнюю, усмехнулась: «Даже мало изменилась».
Рассказы Порсенны о Ликии, о том, что на ликийском языке имя Лада — славянской богини, любимой покровительницы семьи и любовного согласия — значило жена и мать и о ликийской богине Лето — и это имя нам знакомо — матери Аполлона и Артемиды — Ольга знала наизусть. — Аллу — это этрусский бог, которого у нас украли греки! И назвали Аполлоном!
Порсенна так горячился, будто тати[138] и в самом деле обокрали его дом.
Ольга стала относиться к рассказам Порсенны совсем по–иному, когда поняла, что все, что касается гибели Рима, с некоторых пор начало задевать ее так же, как и повседневные события. Она не заметила, когда случился этот поворот. Но неотступные мысли о необходимости что‑то делать с жалобами христиан на притеснения, глубокое ее личное сочувствие им и невозможность действительно помочь заставляли совершать часто обратное тому, что бы хотелось.
Христианская община росла все быстрее, и это радовало. Но предпринимать решительные шаги, на которые она была так легка и проворна при жизни князя Игоря, когда казалось, что христианство — это трудный, но необходимый шаг для каждого просвещенного правителя и чем скорее на него решатся, тем будет лучше для всех, становилось все труднее. И не только потому, что она стала опытным властителем.
Чем больше она понимала, тем менее решительно поступала. Происшествие недавнее не только ее расстроило, но и поставило в тупик: как действовать, как наказывать? Ночью несколько христиан на склоне берега у Днепра повалили и пытались сжечь дубового Перуна.
Пока обижали христиан, чувство сострадания было на их стороне, но когда начиналась месть, все легко изменялось и в душе поднимались сожаление, а потом и обида. Боги были старые, боги были древние, но они были свои, родные старики, их обижать не следовало.
А тут еще и Порсенна устроил настоящий бунт!
В развевающейся широченной белой рубахе он бегал вокруг обожженного, вымазанного в глине Перуна (его заливали ведрами жидкой глины) и кричал:
— Вот так и Рим погиб! Вот так и Рим погиб!
Жрец прошел мимо княгини едва ли не с вызовом, и Ольга вдруг впервые услышала то, что кричал Порсенна.
Да, Рим действительно погиб!
И Порсенна уверял ее, что это случилось по вине христиан.
Ольга вдруг почувствовала легкий озноб, неожиданно безумные вопли Порсенны как‑то овеществились в униженную фигуру могучего и грозного бога. Как княгиня она знала, что власть нельзя унижать не потому, что у нее этой власти останется меньше, нет, униженная власть растворяется и уносит порядок. А на его место тут же является хаос, в котором уже ничего нельзя различить, невозможно отдать приказания, нет надежды, что его выполнят. Холопы вдруг перестают слушаться, и в воздухе разливается опасность для всех.
Опасность! Вот что почувствовала тогда княгиня на берегу. И она отдала немедленный приказ: найти и поставить виновных на вече, и пусть народ сам свершит суд.
Порсенну Ольга увезла с собой. А он весь путь, а потом и в княжеских палатах, не умолкая, рассказывал о Риме, и Ольга впервые слушала напряженно внимательно. Как будто это непосредственно относилось к только что увиденному.
Почему? Рим погиб так давно… Полтысячи лет назад, и только смешной человек Порсенна не забывает о нем. Впрочем, и об этрусках. И о Троянской войне.
— Я не понимаю тебя, княгиня, — Порсенна был подавлен, но все равно шумен, — как ты, такая умная и проницательная правительница, могла стать христианкой? Что ты нашла в этой вере для мертвых?
Ольга знала, что возражать бесполезно, но вдруг поймала себя на мысли, что она поняла что‑то впервые, там, на днепровском склоне, и ей необходимо послушать и услышать Порсенну.
— Римский сенат первым понял, что если хочешь, чтобы государство процветало, нельзя ничего менять, потому что наши предки сделали все установления не зря, и уже убедились, что если что‑то меняется, то непременно к худшему. В римском сенате говорили: непозволительно отступать от обычаев предков — Рим слишком стар, чтобы меняться. Будем следовать примеру наших отцов, которые так долго с пользой следовали примеру своих.