— Так вот ты к чему клонишь, — сказала, устало улыбнувшись, княгиня Ольга. — Право, не надо мне было рассказывать столь длинные сказки… Ты будто перепутал меня с маленьким Святославом… Помнишь, как он любил тебя слушать?..
— Совсем нет, совсем нет, — живо откликнулся Порсенна, вскакивая и потирая руки.
— Я постоянно думаю о тебе, твоей судьбе, судьбе князя, о судьбе княжества, продолжал старик, исподлобья взглянув на княгиню. Это было ему несвойственно. И неожиданно состарило его. Он вдруг показался княгине маленьким, худеньким, тщедушным…
— Милая княгиня, ты знаешь, как я предан вам… Я знаю коварство греков, Византии… А ведь в вашем христианстве вы были благословенны одновременно… А теперь зависимы от них и просите этой веры, как манны небесной, как говорят ваши хазары — иудеи…
— Что же делать, Порсенна? — отозвалась понимающе княгиня Ольга, будто она так же, как и он, негодовала на коварство византийцев и считала себя с ними равновеликими. — Когда я вспоминаю свое пребывание в Царьграде, то хочется зажмурить глаза — так все было роскошно, ослепительно, сказочно… Вспоминаю серебряные двери, что ввели, из южной камеры[161] Хрисотриклина в покои императора… Он входил в Хрисотриклин и вставал на колени перед иконой Спасителя… Потом он садился в золоченое кресло и звал: «Логофета!» Тот входил и докладывал обо всем и приводил того, кого в этот день назначали на новую должность… И они целовали ноги императору… А поклоны! Я смотрела во все глаза, чтобы увидеть различия, и их было немало. Кланялись до колен, до земли с целованием рук, ног, колен, груди… И когда кого‑то назначали на важную должность, то целовали ноги… При приемах деловых послов император сидел не на троне, а на обитом шелком пурпурном кресле, облачался в плащ, подбитый золотом, золотой каймой… И на челе его был простой венец. А каков был плащ, окаймленный драгоценными камнями и жемчугом!
Порсенна от удовольствия даже зажмурился:
— А ты тоже, княгиня Ольга, хорошо рассказываешь сказки…
— Какие сказки?! Я все видела сама… Если на доклад являлись патрикии[162] или магистры, то они были все в красных плащах. Потом царь говорил: «Сделай отпуск!» И всех отпускали… У двери в Юстианов зал висела завеса с вышитыми на ней куропатками… Это такое дивное шитье, что куропатки будто живые. У меня, Порсенна, нет таких мастериц, которые могли бы вышить так. Да и шелка под такую завесу не найти… Видела я, как производили в патрикии в простые воскресные дни. Что было за зрелище! Происходило это в Хрисотриклине, император выходил из своих покоев, молился перед иконой Спасителя, проходил в камеру перед храмом святого Федора, надевал не плащ, а дивитисий[163], корону… Потом возвращался, садился на трон, а в зале кадили благовониями. А на Пасху и Троицу дивитисий был белый с золотом… Мне ведь выпало быть в Константинополе, когда там отмечали день памяти Великого Константина[164], освящения города… Какие же это были торжества! Улицы и площади запружены толпами народа, все наряжены, дома, украшены благоухающими цветами, пахнет благовониями… Незабываемо! Видела я, Порсенна, и хранящийся там жезл Моисея, и Крест Константина… Да что там говорить — нет, нет, о равенстве говорить не приходится…
— Но ведь ты сама знаешь, княгиня, что все совершается в Духе… И равенство — и неравенство… Ты показала мне памятливость женскую на краски, одежду, празднества… Но не убедила меня… Я же хочу тебе напомнить о другом: о судьбе чешской княгини Людмилы…