Мытье в бане — это тоже честь (и к тому же еще одно обычное в свадебной обрядности испытание жениха или замещающих его сватов[88]). Но честь, оказанная пришельцам из чужой земли, на деле означала все то же — мучительную и неотвратимую смерть. «И натопили баню, — читаем в летописи, — и влезли в нее древляне и начали мыться; и заперли за ними баню, и повелела (Ольга. — А.К.) зажечь ее от дверей, и тут сгорели все».
Показательно, что и здесь убийству древлян предшествовала процедура, которую с полным основанием можно назвать очистительной не только в телесном, но и в магическом смысле. Баня, как и ладья, — еще одно место встречи мира живых с миром умерших: здесь обмывали и обряжали покойника, здесь сохраняли его тело в ожидании погребения. По поверьям славян, баня — это то место, где легче всего встретиться с нечистью, потусторонней силой. Но баня изолирует, замыкает эту силу в своем пространстве. Древлянские сваты приняли смерть именно там, где надежнее всего были избавлены от какого бы то ни было соприкосновения с видимым, посюсторонним миром киевлян.
Но главное — очистительный смысл имело само сожжение древлянских сватов. Это также погребальный ритуал, хорошо известный в древней Руси. Причем сжигая своих покойников, руссы оказывали им великую честь — и чем жарче был огонь, чем быстрее сгорал в нем умерший, тем более почетным считалось погребение. (Это очень хорошо растолковал тому же Ибн Фадлану некий русский муж, оказавшийся вместе с ним в Волжской Болгарии[89].) Наверное, огонь быстро охватил жарко натопленную баню — а значит, Ольга действительно «почтила» древлян, только на свой лад, совсем не так, как те ожидали.
(И еще одна яркая подробность — но конечно же чисто литературного происхождения — приведена в Летописце Перея-славля Суздальского. Когда второе древлянское посольство отправилось в Киев, князь Мал, в веселии готовясь к браку, видел один и тот же сон: будто когда он пришел к Ольге, та «дала ему порты (одежды. — А.К.) многоценные, все червленные, расшитые жемчугом, и одеяла (покрывала. — А.К.) черные с зелеными узорами, и ладьи, в которых их понесут, просмоленные». Все это — элементы погребального обряда. В иносказательном сне Малу были предсказаны и его будущая смерть, и гибель отправленных им сватов, однако иносказание это так и не было понято им.)
Историки находят прямые аналогии страшной расправе Ольги над вторым древлянским посольством. Например — в скандинавской саге, рассказывающей о сватовстве к шведской княгине Сигрид Гордой (матери будущего правителя Швеции Олава Шётконунга): точно так же, как Ольга, Сигрид повелела сжечь не понравившихся ей женихов, так что в огне сгорело несколько десятков людей[90]. Наверное, нет нужды считать, что скандинавские сказители заимствовали этот сюжет из летописи (или тем более наоборот). Сходство скорее объясняется другим: общностью представлений, восходящих к жестоким языческим ритуалам. Образ Сигрид в саге — как и образ княгини Ольги в летописи — представляет собой тот же тип «неукротимой невесты», знакомый фольклору всех народов. А потому и действует она с той же неукротимой жестокостью, что и русская княгиня. Хотя жестокость и коварство обеих конечно же отразили и общие черты в их характерах — не столь уж редкие для правителей и правительниц любой эпохи.
Так совершилась вторая месть Ольги. Но, по законам эпического жанра, отмщение должно быть троекратным, и в соответствии с этим Ольга вновь отправляет послов в Древлянскую землю. «Вот, уже сама иду к вам, — объявила она на этот раз мужам Древлянской земли. — Приготовьте мёды многие во граде, где убили мужа моего: поплачу над могилой (в оригинале: «над гробом». — А.К.) его и сотворю тризну мужу своему».
Из рассказов средневековых восточных авторов, описавших обычаи славян, известно, что ритуальная трапеза совершалась над могилой знатного мужа через год после его смерти. «По прошествии года после смерти покойника, — писал арабский энциклопедист начала X века Ибн Русте, — берут они бочонков двадцать, больше или меньше, меда, отправляются на тот холм, где собирается семья покойного (и где был сожжен умерший. — А.К.), едят там и пьют, а затем расходятся»{98}. Ольга пожелала в точности соблюсти этот обычай — конечно, с размахом, соответствующим высокому статусу ее мужа. Но если так, то ее тризну на могиле Игоря — третью месть древлянам — можно было бы датировать осенью того года, который последовал за годом смерти Игоря, то есть, по нашему счету, осенью 946 года.
88
Сказочный сюжет знает и испытание дорогой, и испытание баней, и испытание пиршеством (о двух последних см.:
89
«Вы, арабы, глупы, — говорил некий русский муж Ибн Фадлану. — …Вы берете самого любимого вами из людей и самого уважаемого вами и оставляете его в прахе, и едят его насекомые и черви, а мы сжигаем его во мгновение ока, так что он немедленно и тотчас входит в рай»
90
«Им (женихам. —
Между прочим, в числе женихов, сожженных Сигрид, был и некий «конунг Виссавальд с востока из Гардарики (Руси. —