Хадамаха сокрушенно поглядел на свои ладони и вздохнул.
— А ведь я по делу приходила! — недовольно объявила она.
— Ты всегда по делу приходишь! — отчеканил он и отвернулся. Демонстративно. От того места, где она могла бы быть, если бы ей не было на него наплевать!
— Ты чем-то недоволен? — настороженно поинтересовалась невидимая девушка.
— Куда ж мне быть недовольным-то! — воскликнул Хадамаха — с такой бесконечной искренностью, что это уже граничило с издевательством. — Вон, Хакмар с Аякчан — жрица да горец. Им друг друга даже терпеть рядом не положено, а все как-то ладят! А у моей девушки важные дела! — с сарказмом процедил он. — Ты меня стесняешься, умгум? Что я вот медведь? Или что из бывших стражников?
— Ты чего? — Весь запал у девушки исчез — она явно растерялась. — Так и правда поверишь, что у вас, стражников, в голове одна извилина и та от шлема. С чего ты взял, что я тебя стесняюсь?
— Что ж мы встречаемся только на сто локтей под землей? — он окинул взглядом туннель. — На празднества-ысыахи не ходим, на шаманских представлениях не бываем. Нигде не бываем, кроме Пламенных битв и загадочных подземелий! Нормально, умгум?
— А молодому парню встречаться со старой бабкой — нормально? — заорала девушка. Воздух над листом дрогнул, и на нем появилась… старуха. По хант-манскому обычаю, собственные волосы ее сплетались с накладными угольно-черными косами, еще больше подчеркивающими седину. Лицо сморщено, как кора старого дерева, запавшие губы старушечьего рта напоминали засушенные жабьи шкурки… и только глаза на этом древнем лице смотрелись странно молодо и дерзко.
Хадамаха подпер голову кулаком, тяжко вздохнул — словно сожалея о кое-чьем тупом упрямстве — и уставился на старуху взглядом таким ехидным и ироническим… что бабку передернуло. Ее облик поплыл — точно его нарисовали на снегу перед самой оттепелью. Сперва что-то произошло с паркой — здоровенное, размером с чум, сооружение из замши и меха стало короче, убралось в талии, обзавелось кокетливым пушистым воротом и цветной вышивкой. Седые косы брызнули золотом и медью… Вместо старухи на листе стояла молоденькая, не старше Хадамахи, хорошенькая девушка в модной укороченной парке, щегольских торбозах и расшитой раковинами-каури задорной шапочке на невиданного, золотисто-медного цвета толстых косах.
— Ну ладно, ладно! — досадливо закричала девушка. — Вот она — я! Добился своего?
Хадамаха молча похлопал по листу рядом с собой. Девушка мгновение поколебалась… потом села рядом, поджав ноги и привалившись плечом к боку Хадамахи. Парень замер — как замирают, когда тебе на ладонь опускается птичка, готовая в любой миг вспорхнуть и улететь.
— Как с тобой трудно! — пожаловалась она. — Ты что — не понимаешь? Я — Умай, Калтащ-эква, дух средней Сивир-земли…
— Сороде, бэле! [1]* Приятно очень — Хадамаха из племени Мапа. — Он кивнул, словно знакомился. — Бывший стражник, бывший игрок в каменный мяч… нынче все-Сивирский преступник.
— Прекрати развлекаться! — она стукнула его кулачком по плечу. Туго натянувшаяся на могучих плечах Хадамахи синяя стражницкая куртка угрожающе затрещала. — Я отвечаю за всю Среднюю землю, а ты мне предлагаешь на медвежьем празднике с тобой плясать. Как ты себе это представляешь?
— По-разному, — вздохнул Хадамаха. — Летом представляю, зимой, иногда Ночью, иногда Днем. В городе каком. Или наоборот, у нас, у Мапа, в селении. У нас знаешь какие праздники бывают! Ого! Я тебя с мамой познакомлю! Она тебе понравится. Она не такая, как некоторые… ну, которым в девчонках все не так… Да она сама не старая!
— Знаешь… — удивленно протянула Калтащ. — Меня еще никто не знакомил с мамой! Считается, что это я — всеобщая мама. Мать-Земля. Ты рассказывай, мне нравится! — Она завозилась, пристраиваясь поудобнее. Хадамаха аккуратно протянул руку и тихонько обнял ее за плечи. Возражений не последовало.
— Я б для тебя все-все подарки на всех-всех соревнованиях выиграл. — Он украдкой поглядел на ее руки. На пальце Умай красовалось вырезанное им костяное колечко. Хадамаха ухмыльнулся и прижал ее к себе покрепче. — Чего тут рассказывать — тут делать надо! Вот выберемся отсюда и…
Девушка вдруг досадливо хлопнула себя ладонью по лбу и рванулась в сторону, сбрасывая с плеч руку Хадамахи.
— Я же говорю, что с тобой трудно! — едва не плачущим голосом выкрикнула она. — Вечно мне голову как метелью запорошишь, что я и не помню, зачем пришла! Плывешь, плывешь — тебе неинтересно совсем, куда выплывешь?