Каково же было его удивление, когда от посланника из Ладоги он узнал, что Свенельд получил дань от словен кунами. «Ну, это еще куда ни шло, все-таки ценные шкурки», — подумал Олаф.
А Псков что умудрил? То же, что и Белоозеро! Сговорились кривичи! Ну и Изборск туда же! Не дают скучать словене варязям, что и говорить! Ну, коль потеха на уме, так давайте потешаться, хозяева словенской земли!
Олаф собрал военный совет и оповестил своих военачальников о словенских шутках над окраинными дружинами.
— Эти шутки словене любят разыгрывать. И с Рюриком они такое не раз вытворяли, — напомнил Дагар, и все согласно закивали.
— Но, — в раздумье покачал Олаф головой, — я уверен, что Совет ведает об этой потехе и выжидает.
— Ответим же, братья! — гордо воскликнул молодой Стемир и предложил Олафу: — Самим — в путь и взять у словен то, что они нам недодали! Пусть ведают, с кем имеют дело! Оружие дешево нигде не достается!
Военачальники зашумели. Снова раздор! Только раны залечили, только камения поминальные расставили над местами сожжения погибших в болоньей пустоши — и вот снова готовься к мраку!
Олаф прислушивался к гомону военачальников и пытался уловить в нем общее мнение.
— Ну так что, будем терпеть потехи удалых словен гад собой? — Олаф оглядел умолкнувших гридней.
— Назначай срок отправки, Олаф, чего ждать! Мне по нутру твоя решительность! — искренне ответил Дагар, чуя, что он угадал помыслы Олафа. Все как один сначала глянули на Дагара, затем на Олафа и, выждав ответного благодарственного слова от князя, троекратно изъявили свое решение: «Да будет тако!»
Серые сумерки окутали одрину Олафа, и он в который раз с затаенным чувством желания ждал прихода Рюриковны. Пятый год, как они женаты! Четыре разноликие вёсны пролетело с тех пор, как он нарек дочь Рюрика и Руцины своей семьяницей, но Рюриковна нисколько не изменилась! Она по-прежнему была робка с ним в постели, и только когда он возбуждал в ней желание, только тогда он чувствовал, как в Рюриковне начинает оживать женщина… Но никогда не начинала она новый день их любви с приобретенного опыта. Как расшевелить Рюриковну, чтобы увидеть ее такой, какой бывает после пира наложница, страстно желавшая его всего и не скрывающая этого? Наложницы были обучены жрицами любви, а ведь мать Олафа, Унжа, была когда-то жрицей и обучала таинствам любви всех девушек и женщин, попавших на поселение к варягам-русичам. И Рюриковна не могла не знать все тонкости этих уроков!
— Пожалуй, это хорошо, что Рюриковна в начале каждой нашей ночи любви бывает как в первый раз — робка и взволнованна, — решил Олаф и задумчиво пробормотал: — Если бы она была опытной, как наложницы, она бы очень быстро наскучила мне, ибо целование моих ног — это удел моих наложниц.
Дверь отворилась, как всегда, со скрипом, ибо тяжелая дубовая дверь по-другому открываться не научилась, и на пороге появилась Рюриковна в длинной льняной рубахе, с нежным венком цветов, испускающим волнующий аромат любви. Все такая же хрупкая и стремительная, ласковая и любящая, она, улыбаясь, взглянула на могучую обнаженную грудь мужа, его богатырские плечи, длинноволосую светлую голову, зовущие голубые глаза. Она каждую минуту насыщала его жизнь духом любви и духом счастья, а они приходят не даром. Олаф был чрезмерно благодарен ей за этот бесценный дар! Он встал с одра и, обнаженный, медленно и торжественно пошел навстречу своей радости.
Она, счастливо улыбаясь, ждала его и прошептала:
— У нас будет ребенок. Я благодарна тебе и небу, что все так случилось.
Олаф осторожно поднял ее на руки и, как ребенка, отнес на одр.
— Через месяц жрицы запретят мне заходить в эту клеть, — обреченно проговорила Рюриковна и потянулась к Олафу, чтобы поцеловать его. А он осторожно снял с нее рубаху и прижал прекрасное тело любимой к себе…
И только утром, когда Рюриковна собирала лепестки цветов вчерашнего венка любви, Олаф осмелился ей сказать о необходимости предстоящего похода на Плесков.
— Но ты успеешь вернуться до морозов? — испуганно спросила она, сразу став печальной.
— Думаю, да, — улыбнулся Олаф и поинтересовался: — А разве ребенок родится к первым морозам?
Рюриковна в ответ засмеялась звонко и заразительно.
— Он родится в самом начале липеца[13]. А пока у меня забота только об одном дитя, Рюриковиче.