А вот после обеда у меня полёты. Сейчас пока на У-2, но не сказать, что это очень просто, хотя из меня, кажется, истребителя делают. Впрочем, я этому только рада, потому что… Я смогу убивать этих гадов, о которых рассказывал комиссар в отряде, да и мне уже есть, кого защищать и за кого мстить.
До той самой даты остаётся не так много времени, и экзамены в школе, куда меня привозят и увозят, воспринимаются отдыхом. Я постоянно в форме, платья отходят в прошлое, потому что мы уже на войне. Моя война пока здесь — в небе, в учебных классах, на физподготовке… Кормят, правда, очень обильно, но я не толстею, просто падаю в койку вечером, чтобы утром всё началось по новой.
— Ручка влево, левая педаль… — проговариваю я уже, даже когда иду в столовую или на занятия.
— Отлично, товарищ курсант! — одобрительно отзывается услышавший меня инструктор. — Завтра начинаете работу с Яком.
Я, ожидавшая «ишачок» или «чайку» аж замираю, позабыв, что тренировала до этого момента. Як — это очень капризная машина, я помню, что говорили промеж собой другие пилоты, поэтому волнуюсь, конечно.
А ещё меня обнимает тётя Зина, которую уже хочется назвать мамой. Она гладит меня, успокаивает, когда что-то не выходит, даёт даже поплакать. У неё своя подготовка, потому что товарищи командиры учли мой рассказ об уничтожении отряда и сделали какие-то свои выводы. Большую часть подготовки я не вижу, но она идёт полным ходом: постоянно на территории грузовики, бойцы бегают туда-сюда, да и командиры все взмыленные. Так что готовятся, хоть многого и не успеть, но готовятся. А в воскресенье приходит товарищ Старинов с другими товарищами к нам в гости. Мы пьём чай с пирожными, хотя я тянусь к хлебу. Не было у партизан пирожных, и именно тот факт, что я их не узнаю, заставляет товарищей командиров переглядываться.
— Влада, — обращается ко мне товарищ Старинов. — В отряде песни пели только народные?
— Ой, что вы, нет, конечно, — не чувствуя подоплеки, улыбаюсь я. — И «Вставай, страна», и «Иди, родной», а от песни об Одессе плакала Маня, она оттуда родом, кажется…
— А ты можешь спеть? — интересуется он. Товарищи же улыбаются и подсаживаются поближе, с улыбкой глядя на меня.
— Конечно! — уверенно киваю я, ведь многое же помню, да и меня охотно петь брали пионерки.
Я оглядываю их всех, потому что песню, которую я выбираю первой, нужно кому-то петь. Тётя Ира пела её Васе… Во снах очень много тёти Иры — она меня ту учит делать перевязки, ухаживать за ранеными, рассказывает, что бывает от страха, а что от боли, хотя самые тёплые сны у меня с мамой Лидой да тётей Зиной. Я оглядываю товарищей и вижу среди них молодого парня чуть ли не моих лет. Кажется, Сашей его зовут. Вот ему я спою эту песню.
Я встаю, глядя ему в глаза, и он тоже поднимается со своего места, а я вспоминаю партизанский отряд, нас всех у костра и тётю Иру, убитую затем вместе со всеми. Я вспоминаю чёрную плеть карателя и крик загрызенного мальчишки, я чувствую желание рвать зубами фашистскую нечисть и только тогда начинаю:
— Иди, любимый мой, родной![6] — и все вздрагивают от ярости в моём голосе.
А я пою, будто действительно провожаю Сашу в бой, защитить детей, всех закрыть от чёрной нечисти! И вокруг меня встают командиры. Не нечисть — люди, они встают рядом, смыкаясь в круг. А я смотрю только на Сашу, на его сведённые брови, на обещание в глазах его — защитить. И сразу же, без перехода, пою я следующую песню, от которой глаза товарищей командиров становятся круглее. В них появляется жёсткость и желание убить гнилую фашистскую нечисть[7], о которой поётся в песне.
— Да… — негромко, откашлявшись, произносит товарищ Старинов. — Это нужно будет дать прямо в тот же самый день. Наум, озаботься.
— Понял, — кивает сидящий рядом с ним командир.
Тётя Зина сидит бледная, да все вокруг бледные, но с какой-то решимостью в глазах, будто пытаются в себя прийти, и тут мне вспоминаются стихи, которые читал товарищ комиссар. Я понимаю, что и их тоже надо, но вот автора не помню, он-то, наверное, получше написал бы…
— Я ещё стихи помню, — говорю я в полной тишине, а Саша в это время пересаживается ко мне поближе. — Только, наверное, не полностью, потому что только раз слышала, их товарищ комиссар читал у костра.
— Расскажи, что помнишь, — просит меня товарищ Старинов. — Думаю, обычные стихи комиссар читать бы не стал.
— Они очень хорошие стихи, товарищ командир, — убеждённо говорю я ему. — Очень! Но я не знаю, кто их написал, только сами стихи…