Извлеченные из багажника штатив и сумку с камерными причиндалами не получалось ухватить одной рукой — другой Анна крепко сжимала ручку телевизионной камеры, которую Димка велел беречь пуще девичьей чести и нигде, ни при каких условиях не оставлять дорогостоящий аппарат без присмотра. Пришлось попросить Стасиса задержаться. Опередив Анну, он распахнул перед ней дверь:
— Можно, я тебе позвоню?
— Конечно, — ответила она на ходу, протискивая увесистую камеру через турникет, — Спасибо тебе за все.
Со всей возможной прытью она вскарабкалась по лестнице на третий, «новостийный» этаж. На площадке уставшие и раздраженные незапланированным ночным бдением молча курили коллеги.
— Ну и видок у тебя, Троицкая, — своеобразно поприветствовала Анну выпускающий редактор Ирина Мадзигон, бальзаковского возраста женщина с красивыми ногами и сложным характером, — Не задерживайся, быстро садись писать, — там Шаховцев весь на гуано изошел, тебя дожидаясь.
— Ребята, — попросила Анна операторов, — спуститесь, пожалуйста, вниз. Там человек дожидается — со штативом и прочим имуществом.
— Все сделаем, не переживай, — успокоил ее Женька Алексеев, забирая камеру, — Ты расскажи, как там Димка?
— С Димкой плохо. Глаз поврежден, будут оперировать.
Тут распахнулась дверь, ведущая в редакционный коридор, и на площадку выглянул сам Шаховцев. Всегда крайне трепетно относящийся к своей внешности, сейчас он был в несвежей белой рубашке с распахнутым воротом, подбородок и щеки покрывала неопрятная щетина.
— Анна, почему вы еще не за компьютером? У нас выпуск через двадцать минут! Давайте-давайте — все остальное потом.
Он схватил журналистку за руку и буквально потащил за собой в тесную комнатенку, которую начальство предпочитало громко именовать ньюс-румом. Там почти насильно усадил на вращающийся табурет перед монитором и, предупреждая возможные вопросы, громко объявил:
— Троицкую — не беспокоить! — и, как бы охраняя, встал у Анны за спиной, интимно положив ладонь на ее плечо — очевидно, чтобы приободрить.
Шаховцевская рука на плече ужасно раздражала. Набирая текст, Анна ерзала, пытаясь робко выползти из-под начальственной длани. Отчаявшись, она нервно дернула плечом. Шаховцев наконец отошел и принялся подбадривать вялых сотрудников:
— Арапова, не спите — лучше помогите, чем можете. Вы перемонтировали сюжет? А видеоряд для утренних выпусков написали? Вот просыпайтесь и пишите. Маргарита Моисеевна, — была у него такая манера — прибавлять к имени собеседника семитское отчество, — что у нас там с Искрометовым?
Заместитель Шаховцева Маргарита Оганесян, оторвавшись от телефонной трубки, пожаловалась:
— Искрометов — как обычно: еще не разобрался в ситуации и «флаиться» пока не готов.
Корреспондент Илья Искрометов, обстоятельный бородатый флегматик, никогда не нервничал и не спешил, чем доводил дам-редакторов до умоисступления. Хотя «флай»[9] позволяет выходить с места события в эфир прямо во время выпуска, «стендап» корреспондента обычно старались записать чуть раньше, дабы избежать возможных технических проблем. Шаховцев выхватил у Оганесян трубку:
— В чем дело, Илья? Вы уже сколько времени находитесь в Выборге? Почему до сих пор не готовы? — Шеф выскочил в коридор, и оттуда донеслись темпераментные эпитеты, которыми Шаховцев пытался расшевелить Искрометова.
Кто-то поставил рядом с клавиатурой кружку кофе. Анна, пытаясь найти точное слово, глотнула обжигающую горечь и невнятно промычала слова благодарности. Она негромко прочитала только что законченную фразу. Из-за этой особенности работы журналистов с текстами редакционную комнату всегда наполняло разноголосое гудение. На неподготовленных посетителей вид двух десятков исступленно уставившихся в экраны мониторов и непрерывно бубнящих корреспондентов производил неизгладимое впечатление.
— Не предавайтесь прекрасным мечтаниям, Троицкая, — дописывайте скорее! — Вернувшийся Шаховцев пристроился рядом и начал читать готовую часть сюжета.