Меньше всего я ожидал обнаружить здесь, среди путеводителей по стране и открыток с видами Стамбула, сборник молодых стамбульских поэтов с тремя моими стихотворениями. А впрочем, чему удивляться? Как еще судьба могла ободрить меня, провожая в путь?
«Сырааталлязийна ан амта аляйхим, гъайриль магъдууби аляйхим валяд дааллиин. Амин». [Путем тех, которых Ты облагодетельствовал, не тех, что вызвали Твой Гнев, и не заблудших.]
Отец нараспев повторил суру и прикрыл глаза. Теплые лучи медленно растворялись в воздухе, оставляя нас наедине с молитвой. В прохладе, принесенной ночью, воздух сразу запах овечьими шкурами, конским потом и соломой.
Мать подала еду. Я был голоден, но отец продолжал сидеть с закрытыми глазами, и все поневоле ждали его. Наконец, отерев лицо обеими ладонями, он потянулся за водой.
Поначалу ели торопливо, молча. И только когда в тарелки стала заглядывать луна, взрослые разговорились. Мне хотелось спать, я сел в углу, прижался к холодной глиняной стене и задремал.
…когда он гнал сорок тысяч своих лошадей, песок из-под их копыт закрывал солнце и на землю спускалась ночь. Никто не смел остановить героя. Встречные народы высылали ему золото и красавиц, лучших скакунов и драгоценные ткани, чтобы не разорял он их города. А самые смелые воины приходили к нему и просили принять в свое войско… Таким был наш правитель. Таким был сын Эртогрула…
Слова проникали в сон и будили какую-то мысль. Мысль была похожа на выбитую, щербатую дорогу, по которой я, вцепившись в жесткую гриву, мчался все быстрее и легче. Вот уже и копыта не слышны стали, словно по воздуху несся конь, и слова затихли, и я окончательно провалился в сон.
Каждое утро отец заставлял меня учить Коран. Учение давалось трудно. Отец объяснял, что значит то или иное слово, а я в это время представлял, как верхом на коне с дюжиной приятелей настигаю караван. Рассекаю клинком глиняные кувшины, и из них льется вино и масло или сыплются золотые монеты… Испуганные румийские купцы бросаются передо мной на колени и просят пощады…
Отец приказывал повторить суру. Я морщил лоб и, запинаясь, с трудом вспоминал строки. Те же, что учил уже подолгу, читал нараспев, как муэдзин, и тогда вдруг охватывал меня трепет, неземным блаженством дышали слова, и хотелось твердить их снова и снова, и забывались тогда мальчишеские игры, отступала куда-то духота летнего дня, и мерещились райские прохладные реки. В такие минуты отец говорил мне: «Коран ниспослан Аллахом. Кто сомневается в этом, пусть принесет подобную ему книгу. Но никто не может сделать этого».