— Я переехал в Нью-Йорк вскоре после тебя, figlia mia[42]. Я хотел присматривать за тобой и твоей матерью. — он проигнорировал мое нехарактерное презрительное фырканье. — Прежде чем ты ударишь меня этим ядом, ты должна знать. Козима заставила меня поклясться больше не связываться ни с кем из вас.
Каждый атом моего тела застыл, а затем пришел в движение, когда мысли посыпались, как домино, на пути к пониманию.
— Зачем ей это делать? — я говорила медленно онемевшими губами, потому что была почти у цели.
Почти придя к выводу, который мой разум пытался сделать в течение многих лет, только я не позволяла этого, потому что правда была слишком разрушительной, чтобы ее признать.
Он поджал губы — еще одна черта, которую я унаследовала.
— Кози, ну, она предложила себя Каморре, чтобы расплатиться с моими долгами. Понимаешь, это была ее идея. Я узнал об этом только постфактум и попытался остановить ее, но было уже поздно.
Его слова отдавались эхом, в моей голове не было ничего, кроме того, что подтверждала его речь.
Madonna Santa[43]
Козима продала свое тело, чтобы погасить игровые долги нашего отца.
Желчь хлынула на кончик языка, и, прежде чем я смогла ее сдержать, я откинулась в сторону, и меня вырвало на заднюю стену переулка. Яд правды проникал в организм, вытягивая всё из меня в токсичном потоке, который я выплеснула на грязный асфальт. Слезы текли по щекам, когда меня мучительно рвало, но я держалась одной рукой за стену и закрыла веки, чтобы продержаться, пока все не пройдет.
Закончив, я вытерла рот тыльной стороной ладони и прислонилась к стене в нескольких метрах от места преступления. Моя рука дрожала, когда я вытирала пот со лба.
Это так ужасно. Так невыразимо.
Моя бедная Козима, самый прекрасный человек, которого я когда-либо знала. Я не могла представить себе, на что ей пришлось пойти, чтобы вытащить нас из итальянского кошмара в американскую мечту.
— Ты знаешь, кто ее купил? — прошептала я, глядя на Симуса сквозь опущенные веки, не в силах выносить его вида.
Я ни на секунду не верила, что за обменом не стоял он. Сам Нарцисс ничего не смог поделать с Симусом, чертовым Муром. Он бы не испытывал угрызений совести, обменяв что-либо на шанс обрести свободу и стать лучше.
Он заколебался, нервно облизывая губы.
— Ее муж Александр Давенпорт.
Физически потрясенный его словами, я позволила стене за моей спиной удержать меня.
— Ты шутишь.
— Я бы пошутил над чем-то вроде этого? — возразил он, приподняв бровь. — Послушай, все сложилось к лучшему. Твоя сестра безумно любит этого ублюдка».
— Вероятно, у нее Стокгольмский синдром» (прим. Стокго́льмский синдро́м — термин, описывающий защитно-бессознательную травматическую связь, симпатию, возникающую между жертвой и агрессором в процессе захвата, похищения и/или применения угрозы или насилия), — крикнула я.
Он пожал плечами.
— Они находилась в разлуке годами, поэтому я так не думаю. — наблюдая за моей борьбой, он тяжело вздохнул и провел рукой по бороде. — Я не поэтому хотел с тобой поговорить, Лена.
— Не называй меня так, — отрезала я, кладя руку на свой живот, чтобы успокоиться.
Я оттолкнулась от стены, встречаясь с ним лицом к лицу, как я хотела, сильная, с отведенными назад плечами и высоко поднятым подбородком, чтобы я могла смотреть на него через нос.
— Елена, — попытался он уговорить меня, широко раскинув руки, подчиняясь моему настроению, даже когда он сделал небольшой шаг вперед и закрепил на своем лице кривую улыбку, которая была имитацией Себастьяна. — Я здесь, потому что не хочу, чтобы тебе было больно.
Смех, вырвавшийся из моего горла, был сплошным пламенем и улыбкой, обжигающей легкие и рот. Я горько рассмеялась, немного маниакально при этой мысли.
— Как ты можешь воспринимать себя всерьез? — искренне заинтересовалась я. — Ты уже много лет не заботишься ни о ком из нас.
— Мне не все равно, — возразил он, и его черты лица мерцали, как плохая телесвязь между безмятежной нежностью и ледяным гневом. — Меня бы здесь не было, если бы это было не так.
— Тогда говори, что хочешь сказать. — я махнула ему безвольной рукой, когда меня накатила волна истощения.