Не успел я охватить взглядом и половины книг, как старик-слуга распахнул одну из дверей в гостиную, крикнул: «К вам художник-живописец!» — и нетерпеливо замахал мне, чтобы я вошел.
Снова книги! И по стенам, и по всему полу — а посреди пола простой сосновый стол, заваленный грудами исписанной бумаги, а между грудами виднеется голова, покрытая длинными, будто у сказочного волшебника, седыми волосами и в черной ермолке, склонившаяся над книгой, а над головой — исхудалая старческая рука, которая машет мне, показывая, что вот сейчас не надо ничего говорить, а на верху книжных шкафов — стеклянные сосуды, наполненные всяческими растворами, и в этой жидкости плавают всевозможные ужасы, — грязь на стеклах, паутина под потолком, облака пыли из-под моих ног, нарушивших покой кабинета. Вот что я увидел, едва очутившись в комнате профессора Тицци.
Я подождал с минуту, рука перестала махать, громко хлопнула по ближайшей стопке исписанной бумаги, схватила книгу, над которой склонилась голова, и презрительно швырнула в дальний угол.
— Превосходно, по крайней мере вас я опроверг! — И профессор Тицци с беспредельным удовольствием залюбовался облаком пыли, поднявшимся при падении низринутого фолианта.
И повернулся ко мне. Что за великолепное лицо! Что за лоб — широкий, белый, что за глаза — черные, яростные, проницательные, что за черты — совершенные, правильные, утонченные! Что за чудные волосы, обрамляющие это лицо, — длинные, словно у библейского старца! Я был беден, но этот портрет написал бы и даром. Тициан, Ван Дейк, Веласкес — да кто угодно из них заплатил бы профессору, лишь бы он позировал им!
— Примите мои нижайшие извинения, сэр, — сказал старик, для иностранца у него был удивительно чистый выговор. — Эта нелепая книга, мистер Керби, втянула меня в пучину ложной софистики глубже некуда, и мне, право, было не выбраться на поверхность, когда вы вошли. Итак, вы готовы сделать мой портрет за столь скромную сумму — пять фунтов? — продолжал он, поднимаясь и являя мне длинную черную бархатную мантию, заменявшую ему убогий и бессмысленный современный костюм.
Я сообщил, что пять фунтов — моя обычная плата за рисунок.
— Пусть это и немного, — заметил профессор, — но если вам нужна слава, я могу поспособствовать. Вот мой великий труд, — указал он на груды исписанной бумаги. — Портрет моего разума и зерцало моей учености; стоит поместить изображение моего лица на первую страницу — и потомки познакомятся со мной всесторонне, и внешне и внутренне. Гравюру сделают с вашего рисунка, мистер Керби, и подписана она будет вашим именем. Таким образом, сэр, вы будете связаны с сочинением, которое знаменует эпоху в истории человеческого познания. Жизненное первоначало, или, иными словами, квинтэссенция того загадочного Нечто, которое мы именуем Жизнью и которое пронизывает все сущее, от Человека до самого жалкого насекомого и самого крошечного растения, — это первоначало было окутано завесой тайны с начала времен и по сегодняшний день. Один лишь я нашел разгадку, и вот она!
Он победоносно уставился на меня своими ослепительными глазами и яростно прихлопнул стопки исписанных листов обеими изможденными руками. Я понимал, что он ждет от меня ответной реплики, поэтому спросил, много ли времени и тяжких трудов потребовалось на создание его великой книги.
— Сэр, мне семьдесят лет, — сказал профессор, — а готовиться к работе над этой книгой я начал в двадцать. По зрелом размышлении я написал ее по-английски (хотя превосходно владею тремя другими иностранными языками), дабы она послужила вещественным доказательством моей благодарности стране, предоставившей мне убежище. Пожалуй, вы думаете, судя по рукописи, что книга вышла длинновата? Она займет двенадцать томов, сэр, однако такому предмету вполне можно было посвятить и вдвое больше. Два тома занимает у меня разбор теорий жизненного первоначала, выдвинутых всеми философами мира, и древними и современными (написать об этом более сжато не сумел бы никто). Еще два тома (опять же весьма скромный объем) я посвятил развенчанию всех этих теорий до единой seriatim[43]. Еще два (рискуя половинчатым подходом в угоду краткости) отведены объяснению, из какого вещества, сиречь жизненного первоначала, были созданы первые мужчина и женщина на Земле — я называю их Адамом и Евой, потакая распространенным предрассудкам. Два следующих… Но все это время вы стоите, мистер Керби, а я говорю, вместо того чтобы позировать для портрета. Прошу вас, возьмите с пола книги, сложите стопку удобной высоты и сядьте, где вам будет угодно. Мебель здесь лишь помешала бы, поэтому я и не стал задумываться об обстановке.