Я послушался профессора и только успел нагромоздить стопку засаленных томов ин-кварто, как вошел старик-слуга с потертым подносиком в руке. На подносике я разглядел корку хлеба и дольку чеснока в окружении стакана воды, ножа, солонки, перечницы, бутылочки уксуса и кувшинчика масла.
— С вашего позволения, я позавтракаю, — сообщил профессор Тицци, когда поднос водрузили перед ним на часть его великого труда, посвященную животворящей сущности в телах Адама и Евы.
С этими словами он взял кусок хлеба и натер корку долькой чеснока, так что она засияла, словно новенькая отполированная столешница. Покончив с этим, он перевернул хлеб мякишем вверх, пропитал его маслом, добавил несколько капель уксуса, сдобрил перцем и солью — и с блеском в ясных глазах, весьма напоминавшим алчность, взял нож и отрезал себе первый кусочек приготовленного устрашающего блюда. Перехватив мой изумленный взгляд, профессор заявил:
— Самый лучший завтрак. Не каннибальская трапеза из куриных эмбрионов (в обиходе именуемых яйцами), не собачий корм из плоти, костей и крови мертвого животного, подогретых на огне (в просторечии называемый отбивной), не тот завтрак, сэр, который разделили бы и львы, и тигры, и туземцы с Карибских островов, и уличные торговцы, — но невинная, питательная, простая растительная пища, закуска философа, завтрак, от которого с отвращением отвернулся бы борец-чемпион, но который с наслаждением разделил бы человек склада Платона.
Я не сомневался, что он прав, а я пристрастен, но, когда я увидел, как первый кусочек — масляный, уксусный, чесночный — бесшумно исчезает у него во рту, мне едва не стало дурно. Устраивая себе сиденье из книг, я запачкал руки и теперь попросил разрешения вымыть их, прежде чем приступить к работе над портретом, — прекрасный повод покинуть комнату, пока профессор Тицци, промасливая себя изнутри, уничтожает свою простую растительную пищу.
Философа моя просьба несколько озадачила, словно бы мытье рук в неподобающее время дня и года послужило ему сравнительно новым предметом для размышлений, однако он тут же позвонил в колокольчик на столе и велел старику-слуге отвести меня наверх, в его спальню.
Интерьер кабинета изумил меня, однако зрелище спальни породило совсем иные чувства, и не самые приятные. Ложе, на котором философ вкушал отдохновение от трудов праведных, представляло собой походную кровать, за которую не удалось бы выручить и полкроны. С одной стороны от нее свисал с потолка полностью сохранившийся мужской скелет — складывалось впечатление, будто это останки несчастного, который повесился здесь лет сто назад и с момента самоубийства его труп не тревожили. С другой стороны кровати стоял длинный стеллаж, на котором я увидел жутковато окрашенные муляжи мышечной системы и бутыли с препаратами каких-то диковинных пучков ветвистых нитей внутри — то ли редкостные червяки, то ли извлеченные нервы, — с которыми мирно соседствовала расческа профессора (без трех зубьев), останки его бороды на клочках бумаги, которой он, по-видимому, вытирал бритву, а также сломанный рожок для обуви и дорожное зеркальце из тех, которые обычно продают по шесть пенсов за штуку. Пол был завален книгами — точь-в-точь как в кабинете; на гвоздях по стенам висели наперекосяк цветные анатомические плакаты, кругом где попало валялись в диком беспорядке скомканные полотенца, будто комнату ими бомбардировали; и отнюдь не в последнюю очередь мое внимание привлекло чучело крупного нестриженого пуделя, которое стояло на старом карточном столе и словно бы несло бессменную стражу над парой черных панталон философа, обмотанных вокруг его передних лап.
Войдя в комнату, я сначала вздрогнул при виде скелета, а потом, еще сильнее, при виде пса. Старик-слуга оба раза наблюдал за мной с сардонической улыбкой.
— Не бойтесь, они оба одинаково мертвые, — заметил он и оставил меня мыть руки.
Поскольку я обнаружил, что в моем распоряжении лишь немногим больше пинты воды, и так и не сумел найти, где хранят мыло, омовение вышло кратким. Прежде чем покинуть комнату, я снова посмотрел на чучело пуделя. На подставке, на которой он был закреплен, я заметил выцветшую надпись «Скарамучча», — очевидно, на эту комическую итальянскую кличку пес отзывался при жизни[44]. Больше никаких надписей не было, однако я заключил, что пес, должно быть, был любимцем профессора и тот держал чучело животного в спальне в память о былых временах.
44
Scarammuccia