«Девять месяцев в году в Париже, — печально подумал он, — а Роза с мужем будут жить в Лионе. О, если бы я мог изгнать из сердца страх за нее, если бы я мог выбросить из головы мрачные мысли о ее будущем, с какой радостью я ответил бы на это письмо согласием оправдать доверие Академии!»
Несколько минут он просидел в размышлениях. Похоже, его одолели зловещие предчувствия — щеки его становились все бледнее, а глаза заволакивались тенью.
«Если окажется, что эти раздирающие меня противоречия и подозрения, от которых я не могу избавиться, и в самом деле молчаливо сулят несчастья, которые обрушатся на нас неведомо когда, если и в самом деле (избави Боже!) рано или поздно Розе понадобится друг, защитник где-то поблизости, убежище в годину бедствий, где ей всегда открыта дверь, — где тогда найдет она защиту и убежище? У этой вспыльчивой женщины? У родни и друзей своего мужа?»
При этой мысли он содрогнулся, достал чистый лист бумаги и окунул перо в чернила. «Луи, будьте для нее всем, чем была я, ведь о ней больше некому позаботиться», — повторил он про себя последние слова матери и начал писать письмо. Вскоре оно было готово. В нем в самых почтительных выражениях говорилось, что он благодарен за предложение, однако не может принять его вследствие семейных обстоятельств, распространяться о которых нет необходимости. И вот уже надписан адрес и поставлена печать — оставалось только положить письмо в почтовую сумку, лежавшую тут же, под рукой. Перед этим решительным действием Трюден заколебался. Он говорил Ломаку, что ради сестры отказался ото всех честолюбивых устремлений, и был уверен в этом до глубины души. Но на самом деле он лишь усмирил и усыпил их до времени, а письмо из Парижа пробудило их, и теперь он это понял. Письмо было написано, рука Трюдена уже легла на почтовую сумку, и в этот миг оказалось, что всю внутреннюю борьбу придется проделать еще раз — причем в тот момент, когда он меньше всего был к ней готов! В обычных обстоятельствах Трюден был не из тех, кто откладывает решение до последнего, но сейчас решил отложить его.
— Утро вечера мудренее, подожду до завтра, — сказал он себе, убрал письмо с отказом в карман и торопливо вышел из лаборатории.
Глава II
Неумолимо настало судьбоносное утро; необратимы были брачные обеты, произнесенные во зло или во благо. Шарль Данвиль и Роза Трюден стали отныне мужем и женой. Оправдалось и все, что сулил вчера великолепный закат. Утро в день свадьбы выдалось безоблачным. Брачный обряд прошел гладко с начала до конца и удовлетворил даже мадам Данвиль. Она вернулась вместе с гостями в дом Трюдена, источая улыбки и благоволение. С невестой она была сама приветливость.
— Моя умница, — проворковала пожилая дама, отведя Розу в укромный уголок, и одобрительно потрепала ее по щеке веером. — Моя умница, вы сегодня были великолепны — вы воздали должное вкусу моего сына. Дитя мое, вы доставили большое удовольствие даже мне! А теперь ступайте наверх, переоденьтесь в дорожное платье и не сомневайтесь в моей материнской любви при условии, что вы сделаете Шарля счастливым.
Новобрачным предстояло провести медовый месяц в Бретани, а затем вернуться в усадьбу Данвилей под Лионом. Прощание вышло скомканным, как всегда в таких случаях. Карета укатила, Трюден, надолго задержавшись на пороге, чтобы проводить ее взглядом, торопливо вернулся в дом. Даже пыль от колес развеялась, смотреть было решительно не на что, и все же у наружных ворот остался стоять мосье Ломак, лениво, будто ни от кого и ни от чего не зависел, и спокойно, словно на его плечах вовсе и не лежало обязанности позвать экипаж мадам Данвиль и сопровождать мадам Данвиль обратно в Лион.
Лениво и спокойно, медленно потирая руки, медленно кивая в ту сторону, куда укатили жених с невестой, стоял у ворот чудаковатый управляющий. Вдруг со стороны дома послышались шаги и словно бы пробудили его. Он бросил последний взгляд на дорогу, словно ожидал увидеть там карету молодой четы.
— Бедная девочка! Ах, бедная девочка! — тихо пробормотал про себя мосье Ломак и обернулся узнать, кто это идет к нему из дома.
Это был всего лишь почтальон с письмом в руке и почтовой сумкой под мышкой.
— Свежие новости из Парижа, дружище? — спросил Ломак.
— Прескверные, мосье, — отвечал почтальон. — Камиль Демулен[26] обратился к народу в Пале-Рояль; опасаются мятежа.
— Всего лишь мятежа! — язвительно повторил Ломак. — Ах, до чего же отважное правительство — не боится ничего похуже! Нет ли писем? — добавил он, поспешно меняя тему.
26