Постепенно единственной целью и устремлением Данвиля стало хитростью придать своей жизни такое направление, чтобы примкнуть к набирающему силу революционному движению и плыть по течению вместе с ним — куда, не важно, лишь бы ничего не угрожало ни его жизни, ни имуществу. Мать Данвиля с ее слепой приверженностью своим старосветским убеждениям, невзирая на все опасности, упрашивала его, распекала, твердила о чести, отваге и принципиальности — все напрасно: он не слушал ее, а если слушал, то лишь смеялся. Данвиль избрал неверный путь в обращении с женой, а теперь намеревался поступить так же со всем миром.
Шли годы; разрушительные перемены ураганом пронеслись по старой государственной системе Франции, и Данвиль успешно менялся вместе с менявшимися временами. Настали первые дни Террора; теперь каждый подозревал каждого — и в политике, и в частной жизни, и среди верхов, и среди низов. При всей своей изворотливости даже Данвиль в конце концов подпал под подозрения в своей штаб-квартире в Париже — главным образом из-за матери. Это был его первый политический просчет, и в минуту бездумной ярости и досады он сорвал раздражение на Ломаке. Оказавшись под подозрением, он в свою очередь заподозрил управляющего. Мать лишь распалила подозрения, и Ломак был уволен.
В прежние времена жертва была бы сломлена, а в новые Ломак просто получил возможность последовать политическому призванию. Ломак был беден, сообразителен, скрытен и не слишком щепетилен. Он оказался добрым патриотом и дружбу водил только с добрыми патриотами, был достаточно честолюбив, обладал неброской кошачьей смелостью, бояться ему было нечего — и он отправился в Париж. Для людей его калибра там было предостаточно возможностей проявить себя, пусть и в мелочах. Ломак стал ждать случая. Случай представился; Ломак не упустил его, привлек благосклонное внимание грозного Фукье-Тенвиля[27] — и тем самым заручился местечком в тайной полиции.
Тем временем гнев Данвиля остыл; к нему вернулось чутье, которое до сих пор служило ему верой и правдой, и он послал за своим разжалованным слугой. Он опоздал. Ломак уже занял настолько высокую должность, что вполне мог отказать Данвилю, более того, даже подставить его шею под гильотину. Хуже того, Данвиль начал получать анонимные письма с предупреждениями, что ему следует, не теряя времени, доказать свой патриотизм, принеся существенную для него жертву, и вдобавок заставить замолчать свою мать, чья безрассудная откровенность вскоре может стоить ей жизни. Данвиль хорошо знал ее и понимал, что есть лишь один способ спасти ее, а значит, и себя. Мадам Данвиль наотрез отказывалась уезжать за границу, но теперь он настоял, что она должна воспользоваться первой же возможностью покинуть Францию до наступления более спокойных времен, — и он, Данвиль, обеспечит ей эту возможность.
Скорее всего, мадам Данвиль предпочла бы десять раз рискнуть жизнью, лишь бы не повиноваться сыну, но не отважилась ставить под угрозу и его — и ради него уступила. Данвиль обеспечил ей все необходимые бумаги и разрешения, позволившие ей покинуть Францию через Марсель, — часть он добыл благодаря тайным рычагам, часть беззастенчиво подделал. Но и тогда мадам Данвиль отказывалась уезжать, пока не узнает, каковы у ее сына планы на будущее. Данвиль показал ей письмо, которое намеревался передать самому Робеспьеру[28]: в этом письме он защищал свой опороченный патриотизм и возмущенно требовал, чтобы ему позволили обелить свою репутацию, а для этого предоставили должность, пусть и самую скромную, при ужасном Триумвирате, который тогда правил Францией, точнее, терроризировал ее. Вид этого документа успокоил мадам Данвиль. Она попрощалась с сыном и отбыла наконец в Марсель в сопровождении преданного слуги.
Отправляя письмо в Париж, Данвиль хотел просто оправдаться, выставив напоказ свой патриотизм. Поэтому он был просто потрясен, получив ответ, где его ловили на слове и вызывали в столицу, чтобы он занял там должность при существующем правительстве. Выбора не было — пришлось повиноваться. И Данвиль поехал в Париж, взяв жену с собой, — в самое пекло. К этому времени они с Трюденом уже открыто враждовали, и чем больше тревоги и опасений мог Данвиль вызвать у шурина, тем ему было приятнее. Трюден, верный себе и своей любви, поехал за ними — невзирая на опасности, невзирая на препятствия; и история недолгого пребывания супругов Данвиль в Париже стала и его историей.
27
28