— Говорите, говорите! — вырвалось у Трюдена.
Ломак покосился на дверь в залу суда и понизил голос до еле слышного шепота:
— Может статься, за это время голова самого Робеспьера покатится с эшафота![35] Царство Террора начинает до смерти надоедать Франции. Французы из умеренной оппозиции, месяцами прятавшиеся на чердаках и в подвалах, потихоньку выбираются на свет и совещаются под покровом ночи — по двое, по трое. Робеспьер вот уже несколько недель не отваживается предстать перед Конвентом. Он обращается только к своим друзьям в Якобинском клубе. Ходят слухи о страшном открытии Карно, об отчаянном решении Тальена. Те, кто наблюдает за происходящим из-за кулис, видят, что приближаются последние дни Террора. Если Робеспьер падет в приближающейся битве, вы спасены, ибо на смену нынешнему царству придет царство Милосердия. Если он победит, я смогу лишь отложить день, когда вы с сестрой погибнете, и подставлю собственную шею под топор. Таков ваш путь к спасению, и больше я ничего сделать не смогу.
Он умолк, и Трюден снова хотел было произнести слова, которые показали бы, что он достоин того риска, на который готовился пойти Ломак. Но едва он успел открыть рот, главный агент снова властно и сердито оборвал его:
— В третий раз говорю вам, я не стану слушать никаких выражений благодарности, пока не пойму, что заслужил их. Да, я помню все добро, которое столь своевременно сделал мне ваш отец, да, я не забыл нашего разговора пять лет назад на берегу реки у вашего дома. Я все помню, даже, по-вашему, сущие пустяки — например, горячий кофе, который приберегла для меня ваша сестра. Я тогда сказал вам: когда-нибудь вы станете обо мне лучшего мнения. Вот сейчас и стали, не сомневаюсь. Но это не все. Вы хотите расхвалить меня в глаза за то, что я ради вас рискую жизнью. Я не желаю вас слушать, поскольку мне особенно нечего терять. Эта жизнь утомила меня. Мое прошлое не из тех, на которое можно взирать с удовольствием. А смотреть с надеждой в оставшееся мне будущее не позволяет возраст. Тем вечером у вас дома накануне свадьбы я стал другим человеком — и все дело в том, что́ сказали вы и что́ сделала ваша сестра. С тех пор у меня время от времени выдавались тяжелые дни, полные угрызений совести. Рабство, подневольность, двоемыслие, увертки под властью то одного, то другого хозяина стали мне отвратительны. Я мечтал снова стать властелином своей судьбы и утешался мыслью, что когда-нибудь совершу доброе дело, подобно тому, как человек рачительный утешается зрелищем своих скромных сбережений, спрятанных в старом комоде. Я не способен совершить подвиг, а хочу. И это стремление временами настигает меня, словно припадок, всегда неожиданно, под влиянием самых случайных внешних обстоятельств. Взгляд в синее небо, звезды над домами этого великого города, когда я смотрю на них ночью из окна своей мансарды, донесшийся внезапно неизвестно откуда детский голос, пение коноплянки, которую держит в тесной клетке мой сосед, — то один пустяк, то другой вдруг пробуждают во мне это стремление. Уж на что я прожженный плут, но простые слова, которые обратила ваша сестра к судье, пронзили меня насквозь, будто клинок. От такого, как я, подобного и не ждешь, верно? Сам себе удивляюсь. Моя жизнь? Ха! Я растратил ее на то, чтобы разные негодяи в разных мерзких местах пинали и гоняли меня туда-сюда, будто мяч! А теперь по прихоти своей я намерен сам пнуть этот мяч и забросить его подальше с достоинством, пока он не угодил на веки вечные в какую-нибудь навозную кучу. Ваша сестра приберегла для меня чашку отменного кофе, а я в ответ на эту любезность испортил ей жизнь. Хотите поблагодарить меня за это? Глупости! Поблагодарите потом, когда я сделаю что-то полезное. А за это не благодарите!
При этих словах он презрительно щелкнул пальцами и направился к двери на улицу встретить тюремщика, который в эту самую минуту вернулся.
— Ну, — спросил горбун, — никто меня не искал?
— Нет, — ответил Ломак, — сюда ни одна живая душа не заглядывала. Хорошего ли вина вам налили?
— Так себе. На худой конец, сгодится, друг мой, на худой конец, сгодится.