«Передайте это гражданину Клерфэ».
«От кого?» — спросил продавец.
«Это не важно, — отвечал старик, — но, если хотите, назовите мое имя. Скажите, что пакет принес гражданин Дюбуа».
И ушел. Эта фамилия в сочетании с его преклонными летами заставила меня насторожиться.
Я спрашиваю:
«Этот старик живет в Шалоне?»
«Нет, — отвечает продавец. — Он здесь сопровождает одну нашу покупательницу, пожилую бывшую дворянку по фамилии Данвиль. Она приехала сюда ненадолго».
Можете себе представить, насколько этот ответ потряс и изумил меня. Я задал продавцу еще кое-какие вопросы, но он не смог на них ответить, однако назавтра мой наниматель пригласил меня отобедать с ним (поскольку его брат замолвил за меня словечко, он обращается со мной крайне любезно). Я вошел в комнату и обнаружил, что его дочь убирает свое рукоделие — сиреневый шелковый шарф, на котором она серебряными нитками вышивала что-то весьма напоминавшее герб.
«Если хотите, гражданин Ломак, посмотрите, чем я тут занимаюсь, — говорит она, — ведь отец вам доверяет, и я это знаю. Этот шарф приобрела у нас одна дама, бывшая эмигрантка из древнего дворянского рода, и заказала вышить на нем ее фамильный герб».
«Довольно опасное задание даже в наши благословенные демократические времена, вам так не кажется?» — говорю я ей.
«Должна сказать, эта старая дама горда, словно Люцифер, — говорит она, — а поскольку в наши дни, при умеренном республиканском правительстве, она смогла спокойно вернуться во Францию, думаю, она может безнаказанно потакать своим устарелым представлениям. Она наша постоянная покупательница, мы ее ценим, поэтому отец предпочел с ней не спорить, однако не стоит доверять этот заказ нашим наемным вышивальщицам. Конечно, у нас сейчас не царство Террора, но все же осторожность никогда не повредит».
«Не повредит, — отвечаю. — А как фамилия этой бывшей эмигрантки?»
«Данвиль, — отвечает гражданка Клерфэ. — Она собирается надеть этот красивый шарф на свадьбу сына».
«На свадьбу?!» — Меня будто громом поразило.
«Да, — говорит она. — А что в этом удивительного? Ее сын, бедняжка, заслуживает семейного счастья на этот раз, с какой стороны ни взгляни. Он вдовец, его первая жена погибла на гильотине во времена Террора».
«А на ком он женится?» — спрашиваю я, еще не придя в себя.
«На дочери генерала Бертелена, он по рождению тоже из дворян, как и старая дама, но по убеждениям добрый республиканец — добрее некуда: старый солдат, который редко бывает трезвым, громко ругается, носит пышные усы, посмеивается над предками и утверждает, что все мы произошли от Адама, первого в мире настоящего санкюлота»[38].
Гражданка Клерфэ сплетничала подобным образом на протяжении всего обеда, но больше ничего важного не сообщила. Я же со своими привычками полицейского назавтра же решил кое-что разузнать. И вот краткий итог моих открытий: мать Данвиля остановилась в Шалоне у сестры и дочери генерала Бертелена, а сам Данвиль ожидается со дня на день, поскольку ему предстоит сопровождать всех трех в Париж, где в доме генерала будет подписан брачный контракт. Когда я узнал об этом и понял, что сейчас жизненно необходимы решительные действия, я безотлагательно отправился в Париж по делам хозяина, о чем уже говорил вам, а по пути остановился здесь. Постойте! Я еще не договорил. Как я ни спешил, опередить свадебный кортеж мне не удалось. По пути сюда дилижанс, на котором я ехал, обогнала карета, мчавшаяся на полной скорости. Заглянуть в нее мне не удалось, но я увидел, кто сидит на козлах, и это был тот старик Дюбуа. Он промчался в облаке пыли, но это был он, я уверен; и тогда я сказал себе то, что теперь повторяю вам: нельзя терять ни минуты!
— И ни минуты не будет потеряно, — твердо ответил Трюден. — Прошло три года, — продолжил он вполголоса, обращаясь скорее к себе, чем к Ломаку, — три года с того дня, когда я вывел сестру за ворота тюрьмы, три года с тех пор, как я от всего сердца сказал себе: «Я наберусь терпения и не стану стремиться к мести. Небеса видят и слышат наши земные страдания, и если человек наносит кому-то обиду, Господь за все воздаст. И когда настанет день возмездия, пусть это будет день Его мести, а не моей». Я сказал это себе от всего сердца и был верен своему слову — и ждал. Этот день настал, и долг, которого он требует от меня, будет исполнен.
Ломак ответил не сразу.
38