Он попытался удержать Шерри, но она отпрянула, глядя на него, и лицо ее изменилось.
— О Господи. Что… что случилось с тобой?
Она смотрела на его шрамы.
На сетку, переплетение шрамов, облегавшее торс, как сеть судьбы человеческую жизнь. Горизонтальные полосы, широкие и жесткие, походили на веревки, пересекающие их тонкие линии сплетались между собой на ткацком станке его тела.
Шрамы шли вверх от пупка причудливыми, словно нити гобелена, узорами. Живот и грудная клетка были изборождены рубцами, белыми, неровными, безволосыми. От паха до плеч он был массой унявшейся боли, искромсанной плоти.
— Что с тобой сделали? — шептала она сквозь слезы. — Что с тобой сделали?
Он подумал, что знает, как успокоить ее. Она вообразила его жертвой какой-то ужасной пытки. Если узнает правду, то сможет понять.
— Никто ничего со мной не делал. Это я сам.
— Сам?..
Шерри стала пятиться, выставив вперед ладони, и он осознал, что все испортил своим объяснением. Но еще можно было ей втолковать, что бояться не нужно.
Он начал рассказывать девушке о храме тела, о том, что этот храм должен быть посвящен святым, обитающим в природе. И мог бы рассказать еще многое — о бронзовом ноже, которым пользовался, купленным в антикварной лавке, о том, как очистил нож в огне, о том, как красивое лезвие мерцало в свете лампы, когда он отверзал красные уста в своей плоти.
Но у него не нашлось возможности это сказать. Шерри внезапно повернулась, вскарабкалась на берег, схватила лифчик, потом одежду и завизжала:
— Ненормальный извращенец, гнусный извращенец, не подходи ко мне, не подходи!
Стоя по пояс в воде, он протягивал к ней руки, безмолвно умоляя выслушать.
— Гнусный псих! Не подходи!
Когда она собрала одежду, голос ее стал язвительнее, и жестокие оскорбления полетели в него, будто камни в съежившуюся от ужаса собаку…
— Чокнутый извращенец, не ходи за мной, не прикасайся!
И побежала, продолжая визжать, визжать, потом с развевающимися за спиной золотистыми волосами скрылась среди деревьев.
А покрытый шрамами Роберт умирал душой, стоя один в пруду, где много лет назад имела место смерть иного рода.
Он вылез на берег, думая, не погнаться ли за девушкой, но колени у него подогнулись, и он опустился на траву в приступе боли, дрожь мучила его, как пытка.
А в мозгу звучал ее голос, визжащий голос.
И другие голоса, которых он не слышал много лет, возникающие, словно призраки из могилы, сливающиеся в яростный хор.
— Неполноценный…
— Извращенец…
— Гнусный педик, боится драться…
— Смотрите, как он ревет, козлик…
— Давайте еще раз всыплем ему, он напрашивается…
— Мы ненавидим тебя, Роберт, петух безмозглый…
— К мамочке захотел, хны, хны, хны…
Те голоса. Те колкости и насмешки, что преследовали его в школе. Они вернулись. Он снова был ребенком — несмотря на посвящение в мужчины, выгравированное белыми чертами на живом холсте его тела. Плачущим, одиноким ребенком.
Однако постепенно, в течение долгих недель, он уяснил, что мучившие его голоса — нечто большее, чем воспоминания. И начал понимать, что надо делать.
Именно тогда он взял бронзовый нож и наточил лезвие для нового дела. Для жертвоприношения.
Из камина раздался громкий треск узловатых поленьев, похожий на выстрел, и Роберт опомнился.
Он опять повернулся к окну. Подняв голову, оглядел небо. Вскоре должна была взойти луна. Рогатая луна, луна смерти.
Когда она будет высоко, его отыщут мучители. Нужно действовать быстро. Не мешкая.
«Думай».
Роберт стоял неподвижно, с закрытыми глазами, настраиваясь на частоту космического разума и вселенской души, небесной гармонии, которую Пифагор называл музыкой сфер.
В его сознании сложился план. Ответный ход, который обратит стратегию врагов против них самих.
Да.
Он это может. Может победить. Одержать верх над всеми ними.
Кивнув, Роберт опустился на колени и достал мешок, спрятанный под незакрепленной половицей, стараясь держаться подальше от окна.
Больше всего ему требовался тотем охотницы. Миниатюрный Иисус, кукурузный король in extremis[9]. Теперь это его тотем, с ним к нему переходит часть силы врага. Он надел цепочку на шею и спрятал распятие под рубашкой.
Взял и шарф Эрики, сунул в карман брюк. В этой ткани он ощущал дух сестры, отпечаток ее личности.
И пистолет. Роберт не любил пистолеты, как и большинство современных вещей, сошедших с конвейера, отмеченных холодным блеском индустриального века. Тем не менее сунул оружие за пояс брюк позади правого бедра, где оно прижалось к пояснице подобно холодной, костлявой руке.