Он бежит прямо на полицаев. Выстрелы. Крик. Пуля попадает в Шимку. Теперь уже кричит Ципа-Лея — отчаянно, страшно. Люди втаскивают ее назад в штибл и запирают дверь изнутри. Но полицаи тоже не зевают. Они посылают одного в город за подкреплением, двое других остаются сторожить возле штибла. Уж не прячутся ли на кладбище партизаны? Полицаи вслушиваются в доносящиеся из здания звуки панической суеты. Ого! Похоже, туда набилось довольно много евреев. Что ж, бургомистр и начальник гестапо будут довольны.
Ловушка захлопнулась. Вооруженные убийцы стерегут единственный выход.
Теперь действительно наступает ночь. Темнота. Узенький серп месяца едва виден сквозь толстый слой облаков. Слышны дальний собачий лай, неясные шорохи и вздохи; шевелится, затихая, темный курятник ночи.
Двадцать пять еврейских душ заперты в штибле, как в мышеловке. Нечего сказать, достойный конец, типичный для того времени: обнаружено еще одно укрытие, где прячутся евреи. Теперь все они обречены на скорую смерть.
Внутри штибла тьма. Масляная лампа погашена. Шапиро и Вениамин решают, что надо попробовать прорваться наружу и разбежаться в разные стороны. В этом заключается сейчас единственный шанс на спасение. И вот слышится в штибле голос Шапиро. Он не предлагает, он приказывает, и приказ его не подлежит обсуждению. И этот тон не только заставляет людей прислушаться, но и немного успокаивает их.
— Приготовьтесь к прорыву, — говорит старик. — Если сделать это достаточно быстро, то есть надежда. Ночью придут забрать нас в лес. А пока нужно рассеяться по кладбищу. Берта, подойди ко мне!
Лучик надежды забрезжил во мраке штибла. Люди подхватывают свои котомку, перешептываются.
— Голда, где ты?
— Тут, тут, Иосиф…
Голда Берман прижимает к груди ребенка. Маленькая Ахува еще спит, но действие снотворного уже подходит к концу. Лейбка зовет отца. Молчит кладбищенский габай, не говорит ни слова. Быстрей, быстрей! Люди выстраиваются у входа с узлами и котомками в руках. Вениамин должен внезапно распахнуть дверь и первым вырваться наружу.
— Все готовы? Ну, Вениамин… раз… два… три!
Увы! Дверь крепко заперта снаружи. Предусмотрительные полицаи навесили замок с внешней стороны. Они твердо намерены дождаться подкрепления, чтобы не ушел ни один из евреев. Вокруг молчит старое кладбище. Тихо. Но люди в штибле оглушены громом собственных сердец. Люди в панике, рты пересохли, руки дрожат. Кончено, нет выхода, нет надежды.
В соседней комнате, в шатре гробницы, по-прежнему горит светильник. Черный габай Арон Гинцбург стоит рядом с могилой. Его голова перевязана, под глазом синяк. Лицом к лицу со Старым Ребе стоит черный габай.
Это он виноват в случившемся. Но мог ли кладбищенский габай допустить осквернение могил? Ведь Ари[62], благословенна память его, сказал, что душа есть даже в неживом — в камнях, земле, воде. Как же тогда стерпеть грязную руку мародера на надгробиях, где высечены еврейские буквы, в каждой из которых есть искра Негасимого огня?
Две души в человеке — божественная и животная; пока жив он, сражаются они между собой. Лишь в момент смерти одерживает победу божественная душа. Ярким огнем вспыхивает она, огнем, что рвется ввысь и стремится оторваться от своего фитиля.
Душа человеческая похожа на Господню свечу. При жизни душа стремится крепче привязаться к своему земному корню, к земным основам бытия. В это время божественная душа заключена внутри души животной. Но настает момент, когда назначено ей вернуться в отцовский дом, дом ее юности, туда, где была она частичкой Негасимого огня.
Наступает конец этой жизни, и тьма превращается в свет. Радость наполняет Гинцбурга. Кажется ему, будто сам ребе, встав из могилы, смотрит ему в лицо, проникая взглядом в глубину сердца. Святой ребе, адмор! Помоги детям твоим, попавшим в беду! Спаси их силой своей молитвы! Ведь без молитвы святых душ из иного мира давно пришел бы конец миру земному…
Глаза Гинцбурга закрыты. Он чувствует, как светлая волна заполняет шатер. Ее дуновение идет сверху, снизу, со всех сторон. А вместе с нею слышится голос, повторенный эхом — двойным, троекратным. Не мог я вытерпеть дольше, — говорит голос. — Ведь обычай Иакова — обычай милости. Открой пещеру под Негасимым огнем! Открой пещеру под Негасимым огнем! Открой пещеру под Негасимым огнем!
Гинцбург открывает глаза. Что это? Какая пещера? Вокруг все по-прежнему. Колышется в полумраке язычок огня. Над могилой ребе невысокий купол. Поблескивают в тусклом свете золотые буквы на мраморных плитах. А вокруг слышны вздохи, шепот и приглушенные голоса. В самом деле — каждый здесь уже осознал, что у запертых в штибле не осталось надежды. И вот сгрудились они все в последнем прибежище, у могилы Старого Ребе.
62
Ари — акроним имени рабби Ицхака-Лурии Ашкенази (1534–1572), одного из виднейших каббалистов, создателя так называемой «лурианской каббалы».