Глава девятнадцатая
— Удивительно, что шведу могло это понравиться, — прошептала Габриэль, кивнув головой в сторону сцены.
Танцовщики в ярких облегающих костюмах будто растворялись в потрясающем многоцветий декораций, а затем, неожиданно отделившись от них, взмывали вверх и снова падали, сливаясь в движущееся «нечто» под шокирующую своей дерзостью и остротой музыку молодых композиторов, именующих себя «Шестерка». Либретто Жана Кокто привносило в этот новаторский балет дополнительную поэтическую ноту.
С явной неохотой отвлекаясь от происходящего на сцене, Дмитрий повернулся к Габриэль.
— Труппу поддерживает шведский меценат, — пояснила она и в ответ на его вопросительный взгляд добавила: — Мария говорит, что шведы — это самый скучный народ на планете.
Дмитрий многозначительно закатил глаза.
— Ты слишком много слушаешь мою сестру, — прошептал он ей на ухо перед тем, как вновь сосредоточиться на представлении, но Габриэль заметила, как легкая улыбка коснулась его губ.
Ее обуревали противоречивые чувства: восхищение и отвращение, симпатия и любопытство. Год назад шведский меценат Рольф де Маре создап труппу «Шведские балеты», которая теперь конкурировала с «Русским балетом» Дягилева. Пикантность ситуации заключалась не только в том, что многие артисты, в прошлом единомышленники Сергея Дягилева, нашли себе новую работу, — было очевидно, что «Шведские балеты» умышленно копируют стиль русского импресарио. Сначала Габриэль возмутилась. Но то, что она увидела сейчас, на сцене театра Елисейских Полей, ее поразило. Неукротимая энергия шведских и датских танцовщиков производила потрясающее впечатление, вдобавок либретто написал ее друг, Жан Кокто. Балет «Новобрачные на Эйфелевой башне» ей нравился, а к тому моменту, когда зазвучали бурные заключительные аплодисменты, в этом не осталось уже никаких сомнений.
Уже не в первый раз она задумалась о том, как было бы здорово попробовать себя в качестве декоратора подобной постановки. Когда она прошла за кулисы, чтобы разыскать Кокто и поздравить его с блестящей премьерой, это желание охватило ее с удвоенной силой. Запах краски, пыли, театрального грима, пота и слишком сладких духов прима-балерины ударил ей в нос. В любой другой ситуации подобная смесь вызвала бы у нее приступ дурноты, но сейчас она с наслаждением вдыхала воздух закулисья. Он был как свежий морской ветер — бодрящий, вселяющий надежду, зовущий к новым победам.
— Коко!
Жан Кокто помахал ей рукой. Высокий и невероятно привлекательный, с густыми темными волосами, одетый, как всегда, с иголочки. По его белоснежной, безупречно отглаженной и накрахмаленной рубашке было совершенно незаметно, что премьера заставила его понервничать. Он увлеченно беседовал с Пабло Пикассо, который на его фоне производил впечатление скорее неотесанного простолюдина, чем известного художника.
— Дорогая! — воскликнул Кокто, заключая Габриель в объятия. Она поцеловала его в обе щеки.
— Поздравляю! Потрясающая премьера!
— Если вы еще хоть сколько-нибудь дорожите дружбой с Сергеем Дягилевым, советую вам быть осторожнее с выражениями восторга, — прогудел Пикассо. — Я уверен, что он сидит сейчас у себя в номере и с замиранием сердца ждет новостей о премьере от своих шпионов среди публики. Он будет страшно огорчен.
Габриэль в шутку погрозила ему пальцем.
— Перестаньте язвить. Разве в Париже не хватит места для двух блестящих балетных трупп? В конце концов, у нас ведь много хороших кутюрье — и хороших художников тоже.
— Ах, что вы говорите. Не может быть, — бросил Пикассо, тряхнув головой. — Ну, если вы намекаете на декорации, то да — вынужден признать, что Ирен Лагю неплохо справилась со своей задачей. Хотя могло бы быть и лучше. Если бы она послушала меня…
— Ты все еще злишься, что она не вышла за тебя замуж? — спросил Кокто. — Пабло, прошло четыре года. По нынешним меркам это целая жизнь, — с наигранной веселостью добавил он.
— Если бы Ирен согласилась выйти за меня, я не женился бы на Ольге.
Кокто наклонился к Габриэль и зашептал ей на ухо так громко, что Пикассо, разумеется, слышал каждое слово:
— Этот брак его доконает.
— Ольга здесь? — вежливо поинтересовалась Габриэль, глядя на столпотворение за кулисами, но среди артистов, посетителей и рабочих, суетящихся посреди декораций, костюмов, инструментов и уже слегка увядших букетов, грациозной супруги Пикассо нигде не было видно.