– А если бы тебя съели, дедуля?
– Что с того? Я и то бы сказал: «До чего я вкусный! Какое счастье привалило плуту! Ох и свезло же тому, кто меня ест!»
Вот, моя милая, каков твой дед: все ему щербет! Сам ли ест, его ли едят, главное дело – знай себе не носом финтить, а в чердачке своем все согласить. Бургундец доволен житьём, и все ему нипочём.
Так мы беседовали о том о сем, а ноги сами собой (еще не было одиннадцати) привели нас к Риу. Канья и Робине ждали меня там на бережку, мирно валяясь на боку, а Бине, предусмотрительно захвативший с собой удочку, закидывал ее, пытаясь наловить пескариков чуточку.
Я вошел в сарай. Стоит мне оказаться среди срубленных деревьев, оструганных, раздетых догола, и вобрать в себя пьянящий запах опилок, черт побери, время и вода могут течь себе сколь угодно долго, для меня существуют только деревья. Я не устану ощупывать их бедра. Дерево я люблю больше женщины. У каждого своя прихоть. Пусть я уже выбрал тот ствол, который мне нужен… Ну как вам объяснить? Скажем, если бы я находился в стране Великого турецкого султана и сразу бы углядел на рынке ту красавицу, которая мне милей двух десятков других нагих красавиц, думаете, чувство к моей избраннице помешало бы мне ласкать взглядом прелести остальных? Ищи дурака! А зачем тогда Господь наделил меня глазами, жадными до красоты? Для того чтобы я закрывал их, когда она является передо мной? Нет, мои глаза, что ворота, широко открыты. Все в них входит, ничто не пропадает зря. А поскольку я, старая бестия, умею разглядеть таящиеся под кожей у хитрых самок желания, их затаенные мысли, то и под грубой или нежной корой деревьев без труда читаю душу, которая помещена в них, как в клеть: она вылупится из яйца, стоит мне захотеть.
В ожидании моего выбора Канья, которому всегда не терпится (он настоящий глотай-без-разбора, только мы, люди старшего поколения, умеем наслаждаться), переругивается со сплавщиками, что без дела шатаются на другом берегу реки или торчат на мосту Бейан. Птицы двух городских предместий, может, и отличаются друг от друга, а вот их привычки одинаковы: днем любят примостить в прямом смысле этого слова, то есть пристроить на мосту свои ягодицы, или промочить глотку в трактире неподалеку. Разговор между сыновьями Бёврона и сыновьями Вифлеема, как правило, сводится к побасенкам. Господа из Иудеи обзывают нас деревенщинами, бургундскими улитками и поедателями дерьма. Мы же отвечаем на их любезности, называя их лягваедами и щучьими пастями… Я говорю: мы, поскольку, заслыша, как затягивают такие песнопения, не могу удержаться от того, чтобы не сказать Ora pro nobis![17] Это чтобы не выходить за рамки вежливости. Ежели кто к вам обращается, ну как ему не ответить? После того как мы честь по чести обменялись несколькими милыми высказываниями, тут как раз и angelus[18] 34 подоспел! Неужто уже полдень? Я прямо-таки обомлел… Вот те раз! Не времечко, а песок – так меж пальцами и прошелестел!.. Я перво-наперво попросил добрых сплавщиков помочь Канье и Робине загрузить в мою телегу выбранный мною материал и secondo[19] сопроводить ее в Бейан.
– Чертов Брюньон! А ты не церемонишься! – ругаются они на чем свет стоит, но все же делают то, о чем их просят. В глубине души они меня любят.
В обратный путь мы пустились галопом. На пороги лавок высыпали ротозеи, глядя на скорость, с которой мы проскакивали мимо них. Но стоило нашей телеге въехать на мост через Бёврон и завидеть примостившихся там пернатых – Фетю, Гадена и Тринке, по-прежнему следящих за течением воды, ноги как-то сами собой перестали двигаться, зато языки пустились вскачь presto[20]. Одни презирали других за то, что те что-то делают, те презирали первых за то, что те бездельничают. Перебрали весь голосовой репертуар. Я устроился на тумбе и дожидался конца состязания, чтобы вручить премию победителю. Как вдруг кто-то завопил мне прямо в ухо:
– Разбойник! Наконец-то явился, не запылился! Давай расскажи, чем занимался с девяти утра, шляясь между Бёвроном и Бейаном. Оболтус! Не человек, а наказание! Если б я тебя не перехватила, сколько бы ты еще валандался? А ну, марш домой, лиходей! Обед перегрелся.
– Тебе нет равных. Друзья мои, как вы ни стараетесь, а все же по части владения голосом вы перед моей второй половиной – малые дети, – изрек я.
Моя похвала лишь подстегнула ее тщеславие. Она наградила нас еще одной фиоритурой.
– Браво!.. – хором закричали все.
– А теперь двинемся в обратный путь. Иди первая. Я за тобой.