– Эй, бей, не жалей! Давай, Грассе! Надери ему холку, пусти юшку со́лку! Ай, молодец, стервец, парень-то не из овец!..
Но эти клячи только и делали, что выплескивали друг другу в лицо свою ненависть, не сходясь в рукопашной, из боязни попортить свои роскошные одежды. Дискуссия рисковала затянуться навечно (рассчитывать на то, что силы их иссякнут, не приходилось), если бы в дело не вступил господин кюре, который боялся опоздать к праздничному столу.
– Чада мои, – начал он, – Господа свет не погас, обед ожидает вас. Ни в коем случае нельзя к столу опоздать, Господу в его храме свое дурное настроение показать. К столу влекома, да оставит наша душа стирку грязного белья дома…
Если он и не произнес именно этого (слов-то я не расслышал), то смысл был такой, поскольку, слегка обождав, он взял их головы своими толстыми руками и насильно сблизил их морды, чтобы они поцеловались в знак замирения. После чего они вышли все трое, как по команде, одновременно перешагнув через порог, причем двое упрямцев напоминали две подпорки, приставленные к пузу кюре. Вместо одного хозяина получилось трое. Холопам нечего терять, коль господа почнут бока друг другу мять.
Все они отправились в замок, где их ждал заслуженный обед, а мы, ребята придурковаты, остались на площади ловить поднимающиеся над воображаемыми чугунками ароматы. Дабы лучше насытиться, я попросил перечислять подаваемые блюда. Три истинных гастронома – почтенный Трипе, Больдекен и ваш покорный слуга Брюньон – при каждом называемом блюде толкали друг друга в бок и посмеивались. Одно блюдо мы одобряли, другое оценивали как неудавшееся и сокрушались: вот если б посоветовались с людьми опытными, такими, как мы, оно, глядишь, вышло бы лучше; но в конце концов, ни Богу свечка, ни черту кочерга, и такой обед был неплох. По поводу заячьего рагу, оно конечно, кто ж удержится от советов, тут уж все приняли участие, каждый поделился своим рецептом. Однако вскоре обсуждение переросло в перебранку (подобные сюжеты горячи, нужно быть дурным человеком, чтобы обсуждать их спокойно и хладнокровно). Особенно схватились меж собой дама Перрин и Жакотка, две соперницы, поварихи, готовящие в нашем городе застолья. У каждой была сколочена партия сторонников, каждая партия претендовала на то, что приготовленные ею блюда затмевают за столом блюда противной стороны. Это, доложу я вам, такие турниры, что небу жарко. В наших городах пышные обеды все равно что ристалища. Но хотя я и охоч до ярких дебатов, ничто меня так не утомляет, как слушать рассказы о подвигах других, а не самому их совершать, да и вообще я не создан для того, чтобы долго питаться соком собственной мысли и тенью блюд, которых мне не дано вкусить по-настоящему. Вот почему я был рад-радешенек, когда достоуважаемый Трипе (бедняга страдал не меньше моего) шепнул мне:
– Брюньон, если долго говорить о еде, станешь вроде любовника, рассуждающего о любви. Дружище, мне это больше не под силу, ей-богу, сейчас подохну, ай, весь горю, сгораю, внутренности уже дымятся. Пойдем, вспрыснем, затушим пожар и накормим зверя, что точит изнутри.
– Одолеем же его, – поддакнул я. – В этом рассчитывай на меня, друг. Лучшее лекарство от голода – еда, как сказал кто-то из древних.
Мы вместе отправились на угол Большой улицы, в постоялый двор «Гербовые щиты Франции и Дофина», не будешь же возвращаться домой, когда время обеда миновало, никому такое и в голову бы не пришло; Трипе, как и я, рассудил, что дома рискует нарваться на остывший суп и кипящую женку. Это был рыночный день, обеденный зал был битком набит. Когда ты ешь, сидя за столом в одиночестве, – куда как хорошо, когда ты ешь, сидя за столом в окружении тесно прижавшихся друг к другу приятелей, – красота, да и только! Словом, есть всегда хорошо.
На весьма продолжительное время мы забыли работать языками и говорили лишь in petto[21], то есть челюстями и внутренними органами; сальце с капустой алело, таяло во рту и услаждало гортань. Все это сдабривалось красным, чтобы ушла пелена, застилавшая глаза; недаром говорится: есть и при этом не пить – только глаза слепить. Прочистив зрение и смочив глотку, я смог вернуться к наблюдениям за людьми и жизнью, которые представляются в лучшем свете после того, как набьешь желудок.