За соседним столом сидели друг напротив друга кюре одного из окрестных городков и старая крестьянка, подобострастно склонившаяся перед ним и напоминавшая черепаху: она вытягивала голову из своего панциря, выворачивала ее на сторону и умильно заглядывала ему в глаза, как на исповеди. А кюре делал вид, что милостиво слушает ее, также неловко выставив голову вперед и повернувшись к ней в профиль, на каждое ее почтительное замечание отвечая почтительным поклоном, при этом усердно делая глоток за глотком; от него как бы исходило: «Дочь моя, absolvo te[22] 39, все твои грехи отпускаются. Господь добр. Я неплохо поел. Господь милостив. А эта кровяная колбаса просто превосходна».
Чуть подальше наш нотарий мэтр Пьер Делаво угощал одного из своих собратьев и брал того в свидетели, говоря о добродетели, не забывая помянуть о контрактах и денежных актах, о политике (он республиканец, но только в пиитике, а так у него на плечах голова и он верный королю слуга).
Чуть позже глаза мои набрели на сидевшего в глубине залы Перрена-повара из Корволь-Лоргёйо, он был в своей туго накрахмаленной голубой блузе; взгляды наши встретились, он обрадовался, встал и позвал меня. Бьюсь об заклад, он увидел меня сразу, как только я вошел, но, продувная бестия, сидел тихо, поскольку задолжал мне за два шкафа из великолепного орехового дерева, которые я изготовил для него два года тому назад. Он подошел ко мне и предложил выпить за его счет.
– Всем сердцем, всем сердцем приветствую вас…[23]
Потом повторил свое предложение:
– Чтобы прямо идти и не спотыкаться, нужно на две ноги опираться…
После чего предложил еще и разделить с ним трапезу. Надеялся на то, что я уже поел и откажусь. Не тут-то было. Отчего не поесть в счет долга.
Я во второй раз принялся за еду, на этот раз я мог себе позволить есть с толком, с расстановкой, поскольку первый голод был утолен. Мало-помалу те едоки, что просто набивали утробу, уподобившись животным или не владея искусством есть, насыщались, и, спеша по делам, покидали зал; вскоре остались лишь люди почтенные, в возрасте, не лишенные чувства прекрасного, знающие толк в отменном, тонком, качественном питании, для которых искусно приготовленное блюдо сродни доброму поступку. Дверь была распахнута, в зал вместе со свежим воздухом и солнечными зайчиками заглянули три черные курочки, судорожно вытягивавшие шею и клюющие под столом крошки, а заодно и лапы старого спящего пса; со двора долетало кудахтанье кумушек, врывались крики стекольщика, продавца рыбой («А вот кому рыбы?») и рев осла, напоминающий львиный рык. На пыльной площади неподвижно лежали, поджав под блестящие круглые бока ноги и пуская слюни, два белых быка, впряженных в повозку, они добродушно жевали свою жвачку. Устроившись на крыше, на солнышке ворковали голуби. Я был бы не прочь уподобиться им, думаю, что все мы, если бы нас в это мгновение погладили по спине, замурлыкали бы от удовольствия, так нам было хорошо.
Между присутствующими завязался разговор, все мы были едины, все были друзьями и братьями: кюре, повар, стряпчий с сотоварищем и сама хозяйка заведения со столь благозвучным и многообещающим именем – Бэзела[24] (она с лихвой оправдывала свое имя). Чтобы сподручнее было общаться, я переходил от одного к другому, присаживался то за один стол, то за другой. Речь зашла о делах государственной важности. Дабы сполна насладиться состоянием блаженства, после обеда не грех порассуждать чуток о несчастьях, выпавших на нашу долю. Все подряд стали сетовать на бедность, беспросветность, дороговизну, упадок и беды, постигшие нашу отчизну, на оскудение рода человеческого, скудость духа отеческого, на добравшихся до власти интриганов и всяких примазавшихся к ней шарлатанов. Но говорилось все это очень и очень осторожно. Никаких имен не называлось. У больших людей и уши большие, неизвестно, не торчат ли они в данный момент из-под двери. Однако поскольку Истина, как настоящая бургундская девчонка, таилась на дне винного бочонка, друзья наши мало-помалу отважились поднять голос против тех из наших хозяев, которые были дальше всех. Особенно дружным нападкам подверглись итальянцы, Кончини – те вши, которых толстая индюшка из Флоренции, то бишь королева, притащила в нашу страну в своем подоле40. Если два пса, один из которых со стороны, а другой ваш, рвут у вас из рук жаркое, своего вы отгоните, а другого просто убьете. Из чувства справедливости, из духа противоречия я заявил: наказать стоит обоих псов; послушать людей, так выходит, что во Франции все болезни только итальянского происхождения; слава богу, у нас и своих болезней и плутов предостаточно. На что все как один высказались в том смысле, что один итальянский плут стоит троих, а три честных итальянца не стоят и трети одного честного француза. Я и тут не смолчал – мол, там ли, здесь ли, откуда бы ни были люди, все они одинаковые скоты, а один скот стоит другого, и потому, коли имеешь дело с добрым человеком, откуда бы он ни был, первое: есть на что приятно посмотреть, и второе: неплохо его в друзьях иметь, а коли я его околпачил, так люблю его тем паче, будь он хоть итальянцем по рождению. Тут все на меня навалились, стали высмеивать, говорить, что мои вкусы им известны, называли старым сумасбродом, Брюньоном-непоседой, неугомоном, грозой дорог… И то правда, сколько я в свое время исходил этих дорог! Когда наш добрый герцог, отец теперешнего, послал меня в Мантую и в Альбиссолу изучать эмалевое дело, искусство изготовления фаянса и другие художественные промыслы, которые с тех пор мы завели в наших краях, я не жалел ни дорог, ни ног. Весь путь от святого Мартина до святого Андрея Мантуанского я проделал на своих двоих с посохом в руке. Занятно видеть, как твои ноги накручивают версты, как ты перемалываешь плоть земли… Но не стоит думать об этом слишком много, не то я снова пущусь в путь… Они смеются надо мной! Да что там! Я галл, сын тех, кто грабил вселенную. «Да что ты там грабил? – со смехом спрашивают они, – и что ты нажил?» – «Не меньше вашего. Полные глаза. Карманы мои, правда, пусты. Зато голова набита до отказа.» Господи! До чего же здорово видеть, слышать, пробовать, вспоминать! Все увидеть и все познать невозможно, это мне известно; но, по крайней мере, увидеть и познать все, что только возможно! Я как губка, сосущая океан. Или, скорее, пузатая гроздь винограда, уже созревшего, из которого вот-вот брызнет роскошный сок земли. Сколько его набралось бы, начни давить эту гроздь! Да я не дурак, дети мои, сам же и стал бы его пить! Вы им пренебрегаете. Что ж, тем лучше для меня! Не стану настаивать. Было время, мне хотелось поделиться с вами крупицами счастья, собранного в пути, всеми своими прекрасными воспоминаниями о лучезарных странах. Но люди в наших краях не любопытны, хоть и не прочь узнать, чем там занимается сосед, или, того лучше, соседка. Остальное слишком далеко, чтобы поверить в него. Хочешь, иди смотри мир весь! А мне достаточно того, что я вижу здесь. «Все скроены на один лад, наши лучше пришлых во сто крат». Замечательно! Пусть будет по-вашему, я никого не принуждаю. Раз вы на меня сердитесь, я оставляю для себя увиденное моими глазами, пусть оно покоится в недрах моих зрачков, под моими веками. Нет нужды делать людей счастливыми против их воли. Лучше быть счастливым вместе с ними, на их манер, а уж потом на свой. Одно счастье стоит меньше двух.