К несчастью, помощник нашего стряпчего прерывает мой рассказ, чтобы позвать его к одру умирающего. Он должен идти, как ни жаль ему покидать нашу компанию, но перед тем он осчастливливает нас историей, рассказать которую готовился целый час (я видел, как она крутилась у него на языке, но я опередил его). Будем справедливы, история его недурна, я посмеялся. Делаво нет равных в рассказах игривого толка!
Опамятовавшись после приступа смеха, получив заряд бодрости и промывшись с головы до пят, мы все вместе покинули питейное заведение (было, должно быть, без четверти пять или начало шестого… За каких-нибудь три часа я получил в придачу к двум сытным обедам и веселым воспоминаниям заказ нотариуса на изготовление двух сундуков с выпуклыми крышками). Расстались мы, правда, не сразу, после того как полакомились у Ратри-аптекаря печеньем: мы макали его в черносмородиновую наливку. Делаво закончил рассказывать свою историю и, не желая пропустить другую историю, проводил нас до Мирандолы, где мы и расстались окончательно после того, как, встав лицом к стене, удостоили ее своими последними излияниями.
А поскольку было уже слишком поздно и в то же время слишком рано возвращаться домой, я спустился в Вифлеем вслед за одним торговцем углем, который шел за своей повозкой, трубя в рожок. Возле башни Лурдо мне повстречался каретник, который бежал, катя перед собой колесо, а когда колесо замедляло свой бег, подпрыгивал и пинал его ногой. Он был похож на того, кто гонится за колесом Фортуны и собирается оседлать его, когда оно ускользает. Я занес картинку в закрома памяти, авось пригодится.
Меня все брало сомнение, по какой дороге пойти домой: по самой короткой или самой длинной, как вдруг я увидел процессию, тянущуюся от Пантеора[25]; впереди шел мальчик-шалун – ростом он доходил мне примерно до пупа; держа крест, он упирал его, словно копье, в свой живот и косился на конец святого древка, показывая язык другому служке. Следом шли четыре старца, которые с трудом несли на своих красных натруженных руках гроб с усопшим, накрытым простыней, – тот под руководством духовного наставника направлялся к месту своего упокоения в земле. Из вежливости я присоединился к процессии. Когда ты не один, как-то веселее идти. Не стану скрывать, мне хотелось послушать вдову, которая, согласно заведенному обычаю, сопровождала пастыря и перемежала вопли рассказом о хворях усопшего, о том, как он лечился, о его агонии, его добродетелях, привязанностях, о его нраве, словом, о его житье-бытье, а заодно и о своем. Ее заунывное повествование чередовалось песнопениями кюре. Было интересно все это слушать самому, не считая того, что на всем протяжении пути мы собирали, как грибы в лесу, и сочувствующие души, и внимающие уши. Когда покойника доставили до нового местожительства, на постоялый двор вечного упокоения, гроб поставили на краю зияющей ямы, а поскольку нищий не имеет права забирать с собой в могилу деревянный костюм (и без него там неплохо спится), то простыню с него, как крышку с гроба, сняли, а его просто спихнули в эту самую яму.
Бросив горсть земли в его новую постель, как бы подоткнув ему одеяло, чтобы лучше спалось, и осенив все это крестом, дабы дурные сны ему не являлись, я пошел себе восвояси, вполне довольный собой: все-то я повидал, все-то послушал, разделил с другими и радости и горести, словом, сума моя была полна под завязку.
Домой я отправился берегом реки, собираясь в том месте, где сливаются две реки, пойти вдоль Бёврона, но вечер был так хорош, что как-то так вышло само собой, что я оказался за городской чертой и двинулся дальше, вдоль обольстительницы Йонны, увлекшей меня до шлюза Ла-Форе. Невозможно было оторвать взора от покойных, гладких, без единой складочки на своем светлом платье вод, несшихся себе куда-то вдаль, взор застревал в них, как рыба, заглотнувшая наживку; все небо, как и я, было затянуто в невод реки и купалось в ней со всеми своими цепляющимися за донные травы и за камыши облаками, а солнце еще и полоскало в воде свою золотую гриву. Я присел в том месте, где старик стерег двух тощих коров, он приволакивал ногу, и потому я осведомился о его здоровье и посоветовал ему набивать в носок крапиву (на досуге я становлюсь эскулапом). Он радостно поведал мне историю своей жизни, своих болячек, своих потерь и явно обиделся, когда я дал ему на пять или шесть лет меньше (ему было семьдесят пять); он гордился своим возрастом, тем, что, прожив дольше других, он и тягот вынес больше. Для него не было ничего неестественного в том, что люди страдают, все люди, и добрые, и дурные, поскольку милости Неба без разбору распространяются как на злых, так и на добрых, как на красивых, так и на уродливых, все однажды уснут в объятиях одного Отца… Его мысли, его дребезжащий голос, похожий на стрекот кузнечиков в траве, бурление воды в шлюзе, запах леса и дегтя, доносимый от пристани, бег казавшейся неподвижной воды, дрожание отсветов на глади реки – все это сочеталось с мирным вечерним настроением и растворялось в нем.