Как ни старался я забыться и не поддаваться панике, однако чувствовалось, что в желудке творится что-то неладное. Я все щупал себя то там, то сям… Ай, на сей раз это она… А самое плохое, что, когда настал час обеда, у меня не достало смелости раздвинуть челюсти перед горшочком с похлебкой из крупных красных бобов, сваренных в вине с кусочками солонины (сегодня, рассказывая об этом, я обливаюсь слезами от сожаления).
– Ну точно, мне крышка. Аппетит исчез. Это начало конца… – думал я с замиранием сердца.
Что ж, подумал я, постараемся хотя бы оставить наши дела в порядке. Если я помру здесь, эти разбойники эшевены сожгут мой дом под предлогом того, что он заражен и опасен для других (что за вздор!). А дом-то новехонький! Ну до чего же мир злой или глупый! Как бы не так, лучше я сдохну на своем навозе. Проведем же их всех! Не стоит терять время…
Я встаю, одеваюсь в старье, беру с собой три-четыре хорошие книги: томик изречений, книжонку сочных галльских сказок, римские апофегмы, «Золотые слова Катона», «Фацетии» Буше, «Новый Плутарх» Жиля Коррозе59, сую их в карман вместе со свечой и ломтем хлеба, отпускаю домой подмастерье, запираю свой дом и бесстрашно направляюсь в предместье, где у меня, за последним домом, на Бомонской дороге имеется кута́[26]. Жилье не жилье, так, домишко. Просто хибара, где хранятся орудия труда, валяется старый соломенный тюфяк и имеется продырявленный стул. Если их и сожгут, невелика беда.
Не успел я еще добраться до места, как защелкал клювом, словно ворон. Лихорадка сжигала меня, в боку кололо, брюхо скрутило, словно его вывернули наизнанку… И знаете, как я поступил, люди добрые? Поведаю ли я вам о героических деяниях, о великодушном челе, выставленном, по примеру великих римских деятелей, навстречу враждебной судьбе и болям в кишках?.. Люди добрые, я был один, никто меня не видел. Так что, сами понимаете, стеснялся ли я, если мне не нужно было ломаться и изображать из себя римского Регула60. Я бросился на тюфяк и завопил. Неужто не слыхали? Голос мой был звонким и громким. Небось долетал до дерева на холме Самбер.
– Ах! Ох! – во весь голос орал я, – Господи, может ли быть, что Ты ополчился на такого безвредного человечка, который что овечка… А! Голова! О! Бока! Как горько прощаться с жизнью в младые года! Увы! Неужто Ты и впрямь задумал призвать меня так рано?.. Погано… Неужто мне хана? И-и-и! Спина!.. Знамо, я буду счастлив – я хочу сказать, для меня будет большой честью – нанести Тебе визит, – ой, как урчит! – но раз уж нам по-любому суждено увидеться, позволь проволокититься, чуть позже, чуть раньше, ну к чему такая гонка?.. У-у-у, селезенка!.. Я вовсе не спешу… Господи, кто я? Всего лишь червячок. Чем немилость твою я, скажи, на себя навлек? Ежели другого не дано, пусть свершится, что должно́, да исполнится воля Твоя! Видишь, покорный я, смиренней муравья… Ах ты такой-сякой! Отстанешь ты от меня?! Ну что это за зверь корежит мне бок и рвет мне пупок?..
Когда я вдоволь наорался, легче мне не стало, но я израсходовал весь пафос, на который был способен.
– Кола, теряешь время, – сказал я себе. – Или у Него и правда нет ушей, или Он делает вид, что их нет. Если, как говорят, ты – Его подобие, Он все одно сделает по-своему, зря ты надрываешься. Побереги дыхалку. Может, у тебя осталось часа два-три в запасе, а ты разбрасываешь их на ветер! Насладимся же тем, что нам остается от старого доброго остова, с которым надлежит расстаться (увы! приятель, это свершится против моей воли!). Умирают лишь раз. По крайней мере, удовлетворим наше любопытство в этой области. Поглядим, как происходит отделение души от тела. Когда я был ребенком, никто лучше меня не умел делать дудочки из ивовой коры. Рукояткой ножа я постукивал по ветке, пока кора не отделялась от нее. Полагаю, Тот, кто смотрит на меня с высоты, точь-в-точь так же забавляется и с моей кожей. Смелее! Посмотрим, слезет ли она… Ай! Ну и удар!.. Позволено ли, чтобы человек моих лет развлекался, как ребенок?.. Держись, Брюньон, и пока твоя кожа еще держится, не слезает, понаблюдаем и запишем, что происходит внутри тебя. Исследуем этот ларчик, процедим наши мысли, изучим их, обдумаем со всех сторон, переварим соки, которые действуют в моей поджелудочной железе, волнуются и ссорятся, ну чисто германцы, насладимся коликами, углубимся в наши кишки и почки, ощупаем их…[27]
…Итак, я весь обращен в себя. Время от времени я прерываю свои исследования, чтобы вволю наораться. Ночи нет конца. Я смастерил себе подобие коптилки: зажег свечу и вставил ее в горлышко старой бутылки (она пахла наливкой из черной смородины, но самой наливки не было, – чем не образ того, что должно было произойти и со мной до наступления завтрашнего дня! Тела уже не было, только душа). Корчась на подстилке, я силился читать. Героические апофегмы римлян не возымели никакого успеха. К чертям болтунов! Видите ли, «не всякий рожден побывать в Риме». Терпеть не могу глупого чванства. Мне желательно иметь право стонать сколько душе угодно, коль скоро у меня рези в животе… да, но когда они прекращаются, мне угодно посмеяться, если еще остались силы. И я посмеялся… Не верите? Когда боль зажала меня в своих тисках так, как орех бывает зажат в щелкунчике, когда зубы у меня безостановочно стучали, я открыл наугад книгу фацетий славного Буше и нашел такую чудесную, хрусткую и прожаренную историю… тысячи богов! что покатился от хохота.