– Да обожди ты. Еще есть время, – отвечал я.
– Брюньон, мой друг, мой брат!.. Эхе-хе, вижу, ты все еще привязан к обманчивым земным благам. И что в ней такого веселого, в этой земной жизни? Это не более, чем тщета, суета, беды, обман, лукавство и хитрость, мрежа с одним только исходом, ловушки, засады, боль, дряхление. Зачем нам этот свет?
– Ты мне надрываешь сердце. У меня не достанет смелости, Шамай, покинуть тебя, – отозвался я.
– Мы еще увидимся.
– А почему бы нам не отправиться туда вместе!.. Согласен быть первым. Девиз господина де Гиза гласит: «Всякому свой черед!»… За мной, люди чести!
Кажется, они не расслышали.
– Время уходит, Брюньон, – прогрохотал Шамай, – и ты уходишь вместе с ним. Рогатый подстерегает тебя. Желаешь, чтобы подлый блудодей завладел твоей измызганной душой и поместил ее в свой чулан для провизии? Ну же, Кола, давай, прочти Confiteor[28] 61, приготовься, сделай это, мой мальчик, сделай это для меня, кум!
– Да сделаю я! Для тебя, для себя, для Него. Господь не попустит тому, чтобы я не оказал почтения по отношению ко всей честной компании! Но сначала позволь мне перемолвиться парой слов с моим нотариусом, будь добр.
– Потом перемолвишься.
– Нет! Сначала мэтр Пайар.
– В своем ли ты уме, Брюньон? Поставить Предвечного после табеллиона!62
– Предвечный может и подождать, отдохнуть, если Ему будет угодно: никуда я от Него не денусь. А вот земля уходит у меня из-под ног. Вежливость заставляет навестить сперва того, кто тебя принял, а уж потом отправиться к тому, кто тебя только еще собирается принять… да и то не точно.
Шамай настаивал, просил, угрожал, кричал. Но я был непреклонен. Мэтр Антуан Пайар вынул свой письменный прибор, сел на придорожный столбик и в окружении ротозеев и собак составил мое духовное завещание. После чего я и своей душой распорядился столь же сердечно, как и своей мошной. Когда все было закончено (Шамай продолжал свои увещания и поучения), я проговорил голосом умирающего:
– Батист, переведи дух. То, что ты говоришь, прекрасно, спору нет. Мудрые советы мучимому жаждой бедолаге не стоят и капли браги. Теперь, когда моя душа готова вскочить в седло и отправиться в путь, хотелось бы выпить на посошок. Бутылку мне, честной народ!
И что же? Мои славные друзья оказались не только добрыми христианами, но и настоящими бургундцами! Они правильно поняли мою последнюю мысль. И вместо одной бутылки принесли мне три: шабли, пуйи и иранси. Из окна моего корабля, идущего к своему последнему причалу, я выбросил им концы. Пастушок привязал к ним старую корзину из ивовых прутьев, и я из последних сил втащил к себе бутылки, которые были моими последними друзьями.
С этой минуты, вновь повалившись на тюфяк, я чувствовал себя менее одиноким, хотя нотариус с кюре ушли. Не возьмусь описывать вам последующие часы. Не знаю, как так получилось, но я потерял им счет. Должно быть, часов восемь-десять кто-то у меня все же похитил. Знаю точно, что я был погружен в продолжительную беседу со Святой Троицей, но о чем мы толковали, не припомню. Потом я вообще потерял Кола Брюньона: куда он подевался, черт его дери?!..
К полуночи он снова появился: плотно усевшись в своем саду прямо на грядке с крупной, свежей и ароматной земляникой, он созерцал небо сквозь ветви грушевого деревца. Сколько там огонечков и как темно внизу! Луна показывала мне рожки. В нескольких шагах от меня высилась куча старых, черных и когтистых лоз, напоминающая кишащее змеями гнездо и пялящаяся на меня с дьявольскими ухмылками и гримасами… Но кто мог мне объяснить, что я тут делаю?.. Вроде бы (все мешается в моем воспаленном мозгу) я говорил себе:
– Ты христианин! Встань же! Римский император не умирает, мой Кола, не оторвав задницы от тюфяка. Sursum corda![29] 63 Бутылки опорожнены. Consumatum est[30]. Здесь больше нечего делать. Пошли поприветствуем капустные грядки!
Кажется, я хотел еще набрать чесноку, поскольку слышал, что он подминает под себя чуму, а может, оттого, что когда вино кончается, приходится довольствоваться чесноком. Точно помню, что, стоило мне установить ногу (а затем и седалище) на мать-кормилицу землю, я почувствовал себя во власти ночной магии. Небо, напоминающее огромную, круглую и темную крону дерева, раскинуло надо мной свой ореховый купол. С веток его свисали тысячи плодов. Блестящие, слегка раскачивающиеся, словно яблоки, звезды созревали в теплых потемках. Плоды моего сада казались мне звездами. Все они склонялись ко мне, желая на меня взглянуть. Я чувствовал себя под наблюдением тысяч глаз. Смешок пробегал по грядкам земляники. На грушевом деревце надо мной качался плод с красными и золотистыми щечками и напевал мне своим тоненьким, звонким и медовым голоском: