Выглядывая из своих окон, они стрекотали, ну просто как птицы на жердочках! Спорили друг с другом, но ни один и не думал что-то предпринять.
– Что же мне всю ночь торчать с задранной башкой, выворачивая себе шею? – в нетерпении вскричал я. – Я сюда пришел не для того, чтобы серенады исполнять, пока вы празднуете труса. То, что мне нужно вам сказать, ни прокричать, ни спеть на крыше нельзя. Отоприте! Отоприте, именем Господа, или же я пущу красного петуха. Выходите, мужчины (если таковые еще остались), чтобы стеречь насесты, достаточно и кур.
Не то в шутку, не то в сердцах кто-то приоткрыл дверь, для начала высунув свой нос, после чего вышел; открылась еще одна дверь; стоило же остальным баранам увидеть своего собрата за пределами загона, как все высыпали на улицу. И наперебой бросились ко мне с вопросами:
– Так ты выздоровел? Здоровый, как кочан капусты. И никто тебе не препятствовал?
– Никто, кроме стада гусей, которые шипели мне вслед.
Им легче задышалось, когда они увидели, что я выпутался из непростого положения и остался здоров, и любить меня они стали крепче.
– Глядите же! Да, я остался невредим. Всё цело. Всё на месте. Одолжить вам мои очки?.. Ну довольно! Завтра разглядите получше. Время поджимает, оставим глупости. Где бы мы могли поговорить?
– У меня в кузнице, – предложил Ганьо.
В кузнице Ганьо пахло рогом, земляной пол был изрыт лошадиными подковами; мы сбились в темноте, как стадо. Закрыли дверь. В свете огарка свечи, поставленного на пол, на закопченном потолке заплясали наши большие тени с переломленными шеями. Все молчали. И вдруг – как прорвало – все разом заговорили. Ганьо взялся за молот и ударил по наковальне. Удар перебил гул голосов, в образовавшуюся паузу хлынула тишина. Воспользовавшись этим, я проговорил:
– Не стоит тратить силы на болтовню. Я уже все знаю. К нам пришли разбойники. Так выставим их вон.
– Они слишком сильны. Да и сплавщики на их стороне, – ответили мне.
– Сплавщиков мучает жажда. Смотреть, как пьют другие, не в их обычае. Я их прекрасно понимаю. Никогда не следует искушать Господа Бога, а сплавщика и подавно. Ежели позволяете грабить себя, не удивляйтесь тому, что иной, не вор, с большей охотой увидит добычу в своем кармане, нежели в соседском. Да и вообще, повсюду есть добрые и злые люди. Давайте же, как наш Учитель, ab haedis scindere oves[36] 85.
– Но ведь господин Ракен, наш эшевен, не велит нам дергаться! В отсутствие других – королевского наместника, прокурора, ему следует обеспечивать порядок в городе.
– Ну и как? Делает он это?
– Говорит, что делает…
– А делает? Да или нет?
– Это видно и так!
– Что ж, сделаем это сами.
– Господин Ракен обещает, что если мы замрем, то нас не тронут. Смута не выйдет за пределы предместий.
– А откуда ему об этом известно?
– Да, верно, он заключил с ними договор, его принудили к этому, заставили!
– Да ведь такой договор не иначе как преступление!
– Он сказал, это для того, чтоб усыпить их бдительность.
– Чью бдительность усыпить, их или вашу?
Ганьо снова ударил по наковальне (это был его способ выразить свое мнение, как другие ударяют себя по ляжке) и произнес:
– Он прав.
У всех был пристыженный, боязливый и в то же время разъяренный вид. Дени Сосуа, повесив голову, проговорил:
– Много времени потребуется рассказать все, что мы думаем.
– И почему бы тебе не рассказать? – ответил я. – Почему бы вам не заговорить? Мы все тут братья. Чего вы боитесь?
– У стен есть уши.
– Что? Неужто вы до такого дошли?.. Ганьо, возьми молот и встань в двери, мальчик мой! И первому, кто пожелает выйти или войти, размозжи череп! Может, стены прослушать-то нас заблагорассудят, но клянусь, языков, чтоб донести, у них не будет. Поскольку мы отсюда выйдем только для того, чтобы постановление, которое немедля примем, привести в исполнение. Ну, говорите! Кто молчит, тот предатель.
Тут такой гам поднялся! Вся ненависть и весь затаенный страх прорвались наружу и выстрелили, как из пушек.
– Мошенник Ракен! – кричали они, грозя кулаком. – Он держит нас в руках! Этот Иуда нас продал, нас и наше добро. Но что делать? Мы ничего не можем. За ним закон, сила, стража.
– Где он прячется? – спросил я.
– В ратуше. Безвыходно, и день и ночь, сидит там, окруженный для надежности бандой негодяев, которые его охраняют, а может, и стерегут.
– Словом, он пленник? Прекрасно, пойдем и для начала освободим его, – постановил я. – Ганьо, отпирай дверь!
Решимость еще не до конца овладела ими.
– Что вас останавливает?
За всех ответил Сосуа.
– Не так все просто, Брюньон, – почесывая голову, проговорил он. – Драки мы не боимся. Но, в конце концов, нет у нас права поступать так. За этим человеком закон. Пойти против закона – это взвалить на себя тяжелую…