– А, Брюньон, ты парень что надо. Вернулся? И вовремя. Выпьем вместе.
– Всему свое время, Перрюш, – отвечал я ему. – Выпьем, но завтра.
– Стареешь, брат Кола. Жажда, она ждать не любит. До завтра все вино выпьют. Его уж почали. Поспешим! Неужто тебя теперь воротит от молодого вина?
– От ворованного – да.
– Оно вовсе не ворованное, а спасенное. Когда дом объят пламенем, не глупость ли пренебрегать добром?
Я отстранил его со своего пути.
– Ворюга! – бросил я ему и пошел дальше.
– Ворюга! – повторили вслед за мной Ганьо, Барде, Сосуа и остальные, проходя мимо него. Перрюш стоял как громом пораженный, затем я услышал, как он яростно завопил; обернувшись, я увидел, что он бежит, показывая нам кулак. Никто из нас не подал виду, что услышал его или увидел его жест. Когда же он догнал нас, то тут же смолк и присоединился к нам.
Дойдя до моста через Йонну, мы убедились в том, что перейти на другой берег невозможно. Слишком много людей столпилось на мосту. Я велел бить в барабан. Первые ряды разомкнулись, толком не понимая, что происходит. Мы вошли клином в толпу, но оказались зажатыми со всех сторон. Я увидал двух знакомых сплавщиков: отца Жоашена по прозвищу Калабрийский король и Гадена по прозвищу Раздолбай.
– Что это вы, мэтр Брюньон, зачем вас сюда занесло, да еще и с барабаном и всеми этими вздрюченными-навьюченными, серьезными, как лошаки, парнями? Это смеха ради или вы собрались на войну? – поинтересовались они.
– Лучше не скажешь, Калабр. Отвечаю. На эту ночь я назначен главнокомандующим кламсийского войска и намерен защищать город от его врагов.
– Его врагов? – удивились они. – Да ты часом не спятил? Кто же эти враги?
– Да те, что поджигают дома там.
– А тебе-то что теперь, когда твой дом сгорел? – продолжали они допытываться. – Нам твоего дома жаль, ошиблись, знаешь ли. А вот дом Пуллара, висельника, разжиревшего на наших бедах, ханжи, который красуется в шерсти, состриженной с наших спин, который, обобрав нас до нитки и оставив нам одни убытки, презирает нас с высоты своей добродетели – не жаль!.. Тот, кто оберет его, без сомнений, попадет прямо в рай. Это святое дело. Ты уж не мешай нам. Тебе-то что? Ладно бы не грабить самому, но мешать нам!.. Дело надежное, никакого убытка, а выигрыш дай бог какой.
И тогда я заявил (поскольку очень уж тяжко мне было бы нападать на этих бедолаг, не попытавшись их урезонить):
– Убыток немалый, Калабр. Нужно спасать нашу честь.
– Нашу честь! Твою честь! – ответил Раздолбай. – А жажду она утоляет, твоя честь? А голод? Может, мы завтра будем покойниками. Что от нас останется? Ничего. Что станут о нас думать люди? Да ничего. Честь – это роскошь для богачей, тех тварей, на могилах которых эпитафии. А мы будем лежать все вместе, в общей могиле, как куски сушеной трески. Поди узнай, который из кусков чего испускает – запах чести или просто вонь!
– И то правда, Калабрийский ты мой король, один в поле не воин, но вместе мы сила. Сто малых, объединившись, составляют одно большое целое. Когда от нынешних богачей не останется ничего, когда они рассыплются в прах, а вместе с ними уйдут в небытие ложь их эпитафий и их родовые имена, и тогда все еще будут вспоминать сплавщиков из Кламси – они с их грубыми руками, с их головами, такими же твердыми, как и их кулаки, войдут в историю города, это и будет его элита, его знать, и я не желаю, чтобы их стали отбросами именовать.
На это мне Раздолбай ответил так:
– А мне плевать.
А вот Калабрийский король сплюнул и крикнул:
– Раз тебе наплевать, значит, ты голь перекатная. Брюньон прав. Было бы досадно узнать, что нас так называют. И клянусь святым Николаем, такому не бывать. Честь – это не привилегия богачей. И мы им это покажем. Будь он хоть мессиром, хоть сиром, ни один из них не стоит нас!
– Так чего ж нам стесняться? – промолвил Раздолбай. – Они-то не стесняются. Есть ли бо́льшие обжоры, чем все эти принцы, герцоги, все эти Конде, Суассоны, да и наш – Невер туда же, и толстяк Эпернон заодно? Все они, нажравшись в три горла, набив брюхо, еще и миллионами завладевают несметными, а когда король помирает, расхищают его богатства! Вот как они понимают честь! И то верно, ну и дураки мы будем, коль не станем подражать им!
Тут Калабрийский король выругался и проговорил:
– Они кабанята. Настанет день, и наш Генрих восстанет из могилы, чтобы их вывернуло наизнанку, а не то мы сами поджарим их на огне, нафаршировав их золотом. Ежели великие мира сего поведут себя подобно свиньям, mordia[38] 87, мы их заколем, но становиться такими же, как они, не будем. Мы подаем пример. В ноге сплавщика больше чести, чем в сердце дворянина-грабителя.