Покуда был жив герцог Людовик, все шло хорошо: он делал вид, что ничего не замечает. Это был человек, понимавший: чтобы лучше управлять лошадьми, не надо слишком натягивать поводья, то же касается и простонародья. Ну что ему жалко что ли было позволить нам питать иллюзию свободы и собственной силы, если на самом деле хозяином был он? А вот его сынок страдает тщеславием, для него главное не быть, а казаться (оно и понятно: он – полное ничтожество), он хорохорится, подобно петуху, стоит нам пропеть кукареку. А ведь французу пристало петь и насмехаться над своими хозяевами. Если он не будет насмехаться, то поднимет бунт – не по вкусу ему подчиняться тому, кто желает, чтобы его всегда воспринимали всерьез. Мы, французы, любим только то, что можно высмеять. Поскольку смех уравнивает нас. Но этот недоросль вздумал запретить нам играть, плясать, топтать и портить траву на Графском лугу. И надо же было ему выбрать такой момент! После всех несчастий, выпавших на нашу долю, когда ему следовало скорее облегчить нам груз налогов!.. Ну мы ему и показали, что кламсийцы не из той породы дерева, которая только на хворост годится, а из твердого дуба, в который топор с трудом входит, а когда вошел, то его потом из него не вытащишь. Не пришлось даже никого уговаривать. Меж всеми нами установилось полное единодушие. Отобрать у нас наш луг! Отобрать подарок, который нам пожаловали или который мы сами себе присвоили (это одно и то же: добро, которое было украдено и три сотни лет хранилось, становится в триста раз более святым и священным), отобрать добро, тем более дорогое, что оно изначально не было нашим, которое мы сами сделали таковым, шаг за шагом, день за днем, медленно и верно, отобрать единственное добро, которое нам ничего не стоило, кроме разве труда по его присвоению себе! Эдак вообще пропадет охота что-либо брать! А зачем тогда жить? Ежели мы уступим, наши мертвые перевернутся в своих могилах! Честь города сплотила нас всех.
В тот же вечер, когда городской глашатай мрачным тоном (у него был такой вид, точно он сопровождает приговоренного к виселице) прокричал на улицах города роковой указ, все власти предержащие, главы конфрерий91 и цехов, а также знаменосцы собрались под сводами Рынка. Я тоже был в их числе, представляя, как и полагается, свою покровительницу – супругу Иоакима, бабушку Христа, святую Анну. Мнения разошлись относительно того, как действовать, но то, что просто так этого оставлять нельзя, было признано всеми. Ганьо, представлявший святого Элигия, и Калабр, действовавший от имени святого Николая, были сторонниками сильной руки: они предлагали немедленно поджечь городские ворота, снести заставы, а заодно и головы охранявших их сержантов, а также скосить траву на лугу rasibus, то есть подчистую. Но булочник Флоримон от имени святого Гонория и садовник Маклу от святого Фиакра, люди благодушные, миролюбивые и набожные, разумно полагали, что стоит ограничиться войной пергаментного свойства: платоническими челобитиями и мольбами, адресованными герцогине (разумеется, сопровождаемыми не бесплатными для нас подношениями кондитерского и садового мастерства). К счастью, нас, на чьей стороне был перевес, набралось трое: я, Жан Бобен, действовавший от лица святого Криспина, и Эдмон Пуафу – от святого Венсана; мы были расположены скорее надрать герцогу задницу, чем лобызать ее. Истина всегда in medio stat[39]. Истый галл, желая высмеять кого-либо, знает, как это сделать спокойно, под носом у противника, не прикасаясь к тому, и, главное, так, чтобы ему самому это не доставило неприятностей. Отомстить – это еще не все, надобно ведь и повеселиться. Вот что мы придумали… Но стоит ли перед тем, как будет разыграна сама пьеса, рассказывать, какую славную шутку я задумал? О нет, тогда она выдохнется. Достаточно отметить, к нашей общей чести, что наш большой секрет на протяжении двух недель знал и хранил весь город. А если идея и принадлежит мне (чем я горжусь), то каждый добавил еще что-то от себя, как-то приукрасил ее – кто, добавив бантик, кто, поправив локон, кто переделав ушко, так что ребенок оказался на загляденье и в отцах недостатка не было. Эшевены и городской голова тайно и украдкой ежедневно осведомлялись, как там наше дитятко, а мэтр Делаво еженощно, закутавшись в плащ, являлся к нам, чтобы поговорить о том, как продвигается дело, разъясняя, как получше обойти закон, при этом уважая его, и триумфально доставал из своих карманов ту или иную затейливую, прославлявшую герцога и нашу покорность ему надпись на латыни, способную при этом быть понятой и совершенно в ином, прямо противоположном ключе.