И вот наступил великий день. Мы все, и мастера, и подмастерья, собрались на площади Святого Мартина, гладко выбритые, разряженные, и, выстроившись в линию под знаменами своих цехов, ждали эшевенов. Пробило десять, зазвонили колокола. Тотчас с двух сторон площади настежь открылись две двери – ратуши и церкви Святого Мартина, и на обоих крыльцах (это было похоже на дефиле фигурок на городских часах) появились: с одной стороны, – белые стихари священников, с другой, – желто-зеленые, как лимоны, мантии эшевенов. Они поприветствовали друг друга поверх наших голов, затем сошли на площадь. Впереди одних шествовали румяные с красными носами служки в ярко-алом облачении, впереди других – городские приставы, затянутые в форму, звякающие шейными цепями и бряцающие о мостовую длинными палашами. Мы, простолюдины, выстроенные по краям площади вдоль домов, образовывали круг; а власти предержащие, встав посередине площади, были пупом этого круга. Тут были все. Никто не опоздал. Стряпчие, писцы и нотариус под хоругвью святого Ива, поверенного в делах Господа Бога, вкупе с аптекарями, лекарями и подлекарями, всеми этими несравненными знатоками мочи и клистирных дел мастерами (у каждого своя точка приложения сил), sub invocation[40] святого Кузьмы, освежителя кишок в раю, окружили городского голову и старого настоятеля своеобразной священной гвардией пера и скальпеля. Из уважаемых горожан отсутствовал как будто только один: а именно прокурор, представляющий герцога; женатый на дочери господина эшевена, этот добропорядочный кламсиец, владеющий недвижимостью в наших местах, узнав о затеянном нами и пуще всего боясь стать на чью-либо сторону, – в благоразумии ему не откажешь – нашел предлог накануне события отлучиться из города.
Некоторое время все оставались на первоначально занятых местах и бурлили, словно чан, в котором бродит сусло. Весело, без умолку гомонили, смеялись, настраивали скрипки под собачий лай. Ждали… Чего? Терпение! Сюрприз… А вот и оно! Оно еще не видно, а уж волна голосов побежала, опережая его, возвещая о нем; все шеи разом повернулись, как флюгера на ветру, в одну сторону. На площадь из Рыночной улицы на плечах восьми дюжих молодцов выплыло и двинулось далее, покачиваясь над толпой, деревянное сооружение, представляющее собой пирамиду, составленную из трех разновеликих столов, один на другом, накрытых светлыми шелковыми тканями, с увитыми лентами, обернутыми позументом ножками; на верхнем столе под балдахином с эгретками92 и развевающимся каскадом пестрых лент, реяла покрытая занавесом статуя. Никто и не удивился: все были посвящены в тайну. Всяк учтиво поприветствовал сооружение, обнажив голову; мы же, заядлые шутники, посмеивались.
Как только это сооружение было доставлено на самую середину площади и установлено между городским головой и священником, цеха тронулись с места и, под музыку описав вокруг неподвижной оси полный круг, отправились далее по переулку, ведущему мимо церковного портала вниз к Бёвронской заставе.
Первым, как полагается, шагал святой Николай. Калабрийский король, облаченный в церковную мантию, с вышитым на спине золотым солнцем, похожий на жука-скарабея, держал в своих черных и заскорузлых руках древко речного святителя в виде загнутой с обоих концов лодочки, на которой Николай благословляет посохом трех детей, сидящих в кадке. Его сопровождали четыре старых речника с четырьмя пожелтевшими свечами в руках, толстыми, как ляжки, и твердыми, как дубинки, которые они всегда были готовы при необходимости пустить в ход. Калабр, хмурясь и воздевая к святителю свой единственный глаз, шагал, важно, широко расставляя ноги и выпячивая весь свой живот.