Далее следовали дружки оловянной кружки, сыновья святого Элигия, – ножовщики, слесаря, тележники и кузнецы, возглавляемые Ганьо с изувеченной рукой, высоко державшей своей двупалой клешней крест с изваянными на древке в виде фасции молотом и наковальней. Гобои исполняли песенку про «славного короля Дагобера, который надел штаны наизнанку»93.
Затем шествовали виноградари, бочары с гимном вину и его святому на устах – святому Венсану, который на самом верху древка держал в одной руке жбан, а в другой виноградную гроздь. Мы, столяры и плотники, с нашими покровителями святым Иосифом и святой Анной, зятем и тещей, теми еще выпивохами, шагали следом за угодником, присматривающим за кабаками, прищелкивая языком и косясь на бочонок. А святые Гонории, тучные и белые от муки, словно римляне свой трофей, несли на багре пшеничный каравай, украшенный венком из колосьев. За белыми булочницами следовали черные, измазанные ваксой сапожники, которые приплясывали вокруг святого Криспина, щелкая по мостовой своими шпандырями. И, наконец, замыкал шествие святой Фиакр, разубранный цветами. Садовники и садовницы несли на носилках груду гвоздик и левкоев, а их шляпы, заступы и грабли были увиты гирляндами роз. На несомой ими хоругви из красного шелка был изображен Фиакр с обнаженными ногами, торчащими из-под высоко подоткнутого платья, и нажимающий большим пальцем ноги на лопату, погруженную в землю; хоругвь тоже щелкала на осеннем ветру.
Вслед за ними качнулось и тронулось с места занавешенное сооружение. Девчушки в белом, семенившие впереди, пискливыми голосами исполняли песнопения. Городской голова и все три эшевена шли по обе его стороны, держась за толстые кисти лент, свисавших с балдахина. По бокам, как бы ограждая их, двигались святой Ив и святой Кузьма. Сзади, выпятив зоб, словно петух какой, выступал придверник; кюре, с двумя аббатами по бокам, из которых один был длинный, как день без хлеба, а другой круглый и плоский, как хлеб без дрожжей, шевеля губами, сложа руки на животе и засыпая на ходу, через каждые десять шагов затягивал низким басом литанию, но не утруждал себя, не удосуживался допеть ее до конца, давая и другим возможность проявить себя на певческом поприще. И наконец, шла очередь простонародья, оно валило единым густым потоком, плотной, упругой массой. Мы служили ему шлюзом.
Город остался позади. Наш путь лежал прямо к лугу. Целый эскадрон сорванных с платанов листьев скакал по дороге в лучах солнца. Река неспешно уносила прочь золотые кружочки. У заставы три сержанта и капитан замка сделали вид, что не хотят нас пропускать. Но, не считая капитана, только что назначенного на это место и новичка в нашем городе, принимавшего все за чистую монету (бедняга примчался со всех ног, запыхавшись и яростно вращая глазами), все мы, как воры на ярмарке, были в сговоре. Тем не менее для порядку повздорили, почертыхались и даже вступили в драку – это было прописано в роли, и, надо сказать, играли мы на совесть, хотя сохранить серьезную мину было не так просто. Однако затягивать комедию не стоило, потому как Калабр со товарищи слишком вошли в роль; святой Николай на своем древке становился что-то уж очень грозен, а свечи, зажатые в кулаках, заколыхались, готовые обрушиться на сержантские спины. Тут вперед выступил городской голова, снял шляпу и гаркнул:
– Шапки долой!
В тот же миг упала завеса, скрывавшая статую под балдахином, и городские приставы провозгласили:
– Дорогу герцогу!
Шум мгновенно умолк. Святой Николай, святой Элигий, святой Венсан, святой Иосиф со святой Анной, святой Гонорий и святой Фиакр, выстроившись по сторонам статуи, отдали ей честь, сержанты и толстый растерянный капитан, обнажив головы, расступились, и взорам присутствующих предстал изваянный герцог, гарцующий на плечах носильщиков, увенчанный лаврами, в токе набекрень и со шпагой у пояса. Так во всяком случае возвещала urbi et orbi[41] надпись, сделанная мэтром Делаво; но, правду говоря, и в этом-то изюминка: поскольку у нас не было ни достаточно времени, ни возможности создать похожее изображение, мы просто-напросто нашли на чердаке ратуши какую-то старую статую (никто так толком и не узнал, ни кого она изображает, ни чьей она работы, разве что на цоколе можно было различить полустертое имя Балтазар, с тех пор ее прозвали Балдюк). Но какое это имело значение? Главное верить. Разве портреты святого Элигия, святого Николая или Иисуса более верны? Ежели веришь, всюду увидишь, кого хочешь. Нужен Бог? Да мне достаточно, если угодно, полена, чтобы вместить и его, и мою веру. В этот день требовался герцог. Его и нашли.