Хорохорясь, угрожая и глазами, и клювами, все четверо выглядят как рассвирепевшие петухи, готовые ринуться в бой. Я безмятежно взираю на них, а затем изрекаю:
– Браво! Браво, ягнята мои, вижу, вы не позволите себя остричь. Ваша кровь хороша (дьявол, да ведь это моя!), а голос и того лучше. Мы вас выслушали, теперь наш черед! У меня язык так и чешется. А вы малость охолоните.
Но они не очень-то спешат повиноваться. Чье-то неосторожно произнесенное слово вызвало бурю. Жан-Франсуа, вскочив, схватился за стул, Эмон-Мишель обнажил свою длинную шпагу, Антуан – свой нож, а Анис (он, как никто, умеет вопить) истошно заорал: «Пожар! Воды!» Еще немного и – я чувствую – эти четверо скотов перережут друг другу глотки. Я хватаю первый подвернувшийся под руку предмет (это оказался тот самый кувшин с голубками, который приводит меня в бешенство, а для Флоримона составляет предмет гордости) и, не раздумывая, колочу им по столу; он раскалывается на три части. На шум прибегает Мартина с дымящимся котлом, грозясь окатить их всех. Они голосят, что стадо ишаков; но когда реву я, нет такого осляка, у которого не была бы против меня кишка тонка.
– Здесь я хозяин, и я приказываю: молчать! Что это вы, с ума посходили? – рявкнул я. – Мы что, собрались, чтобы обсуждать никейское Credo?[43] 102 Я не против препирательств; но будьте добры, друзья мои, избрать предмет поновее. От подобных я утомился, они меня убивают. Спорьте, черт возьми, если доктор прописал вам спорить, об этом бургундском вине или об этой колбасе, о чем-то таком, что можно увидеть, выпить, потрогать, съесть: и мы с удовольствием отведаем их, чтобы проверить. Но спорить о Господе Боге – Боже правый! – о Святом Духе, – это значит выказывать, друзья мои, что духа у вас вовсе нет!.. Я ничего не говорю плохого про тех, кто верит: я верю, мы верим, вы верите… чему угодно. Но поговорим о чем-нибудь другом: неужели на свете нет других тем? Всякий из вас уверен, что создан для вхождения в рай. Что ж, я в восторге. Вас там ждут, каждому избраннику уготовано место, остальные останутся у врат, само собой… Но предоставьте Господу Богу самому размещать своих постояльцев; это Его обязанность, и вы в Его распоряжения не вмешивайтесь. Не суйтесь в чужой монастырь со своим уставом. Пусть каждый правит у себя. Бог – на небесах, а мы на земле. Наша задача, если это возможно, сделать ее более удобной для проживания. Для такой цели требуются усилия всех. Или, по-вашему, можно обойтись без кого-то из вас? Вы все четверо полезны стране. Ей так же нужна твоя вера, Жан-Франсуа, в то, что было, как и твоя, Антуан, в то, чему следовало бы быть, так же нужен твой неуемный дух, Эмон-Мишель, как и твоя, Анис, вялость. Вы – четыре столпа. Стоит одному подкоситься, и хоромина рухнет. В таком случае опоры останутся торчать, как никому не нужная развалина. Этого вы добиваетесь? Недурно, нечего сказать! А что бы вы подумали о четырех моряках, которые в непогоду, когда море разбушевалось, вместо того, чтобы управлять кораблем, помышляли бы только о спорах?.. Мне вспоминается разговор короля Генриха с герцогом Неверским. Они жаловались на то, что у французов какая-то мания истреблять друг друга. Король говорил: «Черт возьми! Вот бы взять этих бешеных монахов и неистовых евангельских проповедников, парами засунуть их в мешки, мешки зашить и бросить в Луару, как помет котят». На что Невер отвечал, смеясь: «Что до меня, я бы удовольствовался тем, что переправил бы эти мешки на тот остров, куда, говорят, господа из Берна высаживают сварливых мужей и жен, чтобы, приплыв за ними месяц спустя, найти их нежно воркующими, как голубки». Вам бы тоже не помешало прописать подобную процедуру. Что, ребятки, недовольны? Поворачиваетесь друг к другу спиной?.. Да ладно, оборотитесь лучше на себя, дети! Напрасно вы воображаете, что сделаны каждый из особого теста и намного лучше, чем ваши братья; вы четыре помола ejusdem farinae[44], Брюньонова семени, бургундского племени. Посмотрите на этот нахальный носище поперек лица, на этот широченный рот, похожий на зарубку на стволе, на эту воронку для вина, на эти кустистые ресницы, на эти глаза, которые хотели бы казаться злыми, но смеются! Да ведь все вы меченые! Разве вы не понимаете: вредя друг другу, вы разрушаете себя? И разве не лучше протянуть друг другу руку?.. Вы мыслите по-разному. И что из того? Оно и лучше! Вряд ли бы вам хотелось возделывать одно и то же поле? Чем больше у семьи полей и мыслей, тем она счастливее и сильнее. Распространяйтесь по свету, размножайтесь, захватывайте как можно больше земли и мысли. Пусть у каждого будет своя мысль, но при этом будьте все заодно (ну, сыны мои, обнимемся!), и руководствуйтесь одной целью: чтобы длинный брюньоновский нос отбрасывал на поля свою тень и вдыхал земную красу!