— Твоих рук дело?
— Я — жрица храма Солнца из благословенного Химьяра. Демоны этого человека уничтожили моих спутников. И я должна была оставить его в живых?!
— Ну, было бы неплохо, если бы он прожил чуть подольше. Соломон наверняка захотел бы с ним познакомиться.
Несмотря на разочарование, я, помимо своей воли, посмотрел на девушку с уважением. Жрица она или не жрица, а попасть в бегущую мишень, не сходя с верблюда, — это очень и очень недурно. Хотя признавать это вслух я не собирался.
Факварл тоже разглядывал девушку, довольно задумчиво разглядывал. Он кивнул в ее сторону.
— Что она там говорит, откуда она?
Девушка услышала и срывающимся голосом сказала:
— Повторяю, о демоны, я — жрица Солнца и представитель…
— Из Химьяра она.
— А это где?
— В Аравии где-то.
— Великого и царственного рода правителей Химьяра! Я говорю от имени царицы и всего ее народа, и мы требуем…
— Понятно…
Факварл поманил меня в сторонку. Мы отошли подальше.
— Я вот что думаю, — вполголоса сказал он, — раз она не израильтянка, значит, запрет на нее не распространяется, верно? [50]
Я почесал бороду.
— Верно…
— А в стены Иерусалима она пока не вступила.
— Нет.
— Молоденькая, аппетитная…
— Эй, демоны! Я требую меня выслушать!
— Очень аппетитная! — согласился я. — И легкие у нее хорошие!
— А мы с тобой, Бартимеус, мягко говоря, утомились после наших трудов…
— Демоны! Вы меня слушаете или нет?
— Могу смело утверждать, что оба мы изрядно голодны…
— Демоны!..
— Погоди минутку, Факварл. — И я обернулся и сказал арабской девушке: — Не будешь ли ты так любезна не употреблять больше этого слова? «Демон» — это весьма уничижительный термин. [51]Меня это оскорбляет. К нам следует обращаться, например, «достопочтенный джинн», или «грозный дух», или как-нибудь еще в этом роде. Договорились? Спасибо.
Девушка выпучила глаза, но ничего не сказала. И то хорошо.
— Извини, Факварл. На чем мы остановились?
— Мы оба голодны, Бартимеус. Ну, что скажешь? Никто ведь ничего не узнает. А потом с триумфом полетим обратно к хозяину. К ночи уже будем на Храмовой горе, уютно рассядемся у костерка… А Хаба тем временем вернет себе расположение Соломона, отзовет эту свою тень и пощадит твою жалкую шкуру. Ну, как тебе это?
Звучало совсем недурно, особенно то, что касалось тени.
— Идет, — сказал я. — Чур, ляжки мои!
— Эй, так нечестно! Кто сегодня убил больше утукку?
— А ты тогда забирай себе остальное. И верблюда в придачу.
Поглощенные веселой перебранкой, мы обернулись к девице — и обнаружили, что она смотрит на нас свысока с таким грозным видом, что даже Факварл поежился. Она стянула с головы платок, так что ее волосы водопадом рассыпались вокруг стройной шейки. Лицо ее было ужасающе безмятежным. Тонкие руки сложены на груди, и пальчики многозначительно постукивают по рукаву. Хрупкая, растрепанная, в опаленных одеждах, сидящая на уродливом верблюде под покосившимся балдахином, она все равно была достаточно сильна, чтобы остановить нас обоих.
— Благородные духи, — сказала она, и в голосе ее звучала сталь, — я благодарю вас обоих за то, что вы помогли мне в этой беде. Без вашего своевременного вмешательства я бы почти наверняка погибла, подобно злосчастным торговцам, моим недавним спутникам. Да вознесутся их души в царство бога Солнца, ибо они были мирные люди! Ныне же выслушайте меня. Я — посланница и единоличный представитель царицы Химьяра, и мне необходимо спешно попасть в Иерусалим, чтобы встретиться с Соломоном, царем Израиля. Моя миссия чрезвычайно важна. От ее успеха зависит очень многое. Поэтому я тре… поэтому я прошу вас мне помочь, дабы путешествие мое завершилось как можно быстрее. Помогите мне в этом деле, и я предстану перед вашими господами, кто бы они ни были, и попрошу, чтобы они освободили вас от рабства, в котором вы ныне пребываете, и отправили вас обратно в великую бездну, [52]откуда вы явились. — Она подняла руку к небу. — Клянусь в этом перед богом Солнца, священной памятью моей матери!
Воцарилась гулкая тишина. Факварл нетерпеливо потер руки.
— Ну что, — сказал он, — давай ее сожрем!
Я колебался.
— Постой. Ты разве не слышал, что она сказала — она поможет нам обрести свободу!
— Ой, Бартимеус, да не верь ты ей! Ни единому ее слову. Она же человек. Существо лживое и коварное.
— Человек, да… но все-таки в ней что-то есть, тебе не кажется? Она мне чем-то напоминает Нефертити. [53]
— Никогда с ней не встречался, — фыркнул Факварл. — Я тогда, если помнишь, в Микенах обитал. Да и какая разница? Я голоден!
— Нет, мне кажется, надо повременить, — возразил я. — Может быть, она заступится за нас перед Хабой…
— Ты что думаешь, он ее послушается?
— Или перед Соломоном…
— Да ладно тебе! Кто ее к нему пустит!
Наверное, он был прав, но я все еще злился на Факварла за его давешние речи и оттого заупрямился.
— И это еще не все, — продолжал я. — Она ведь свидетель нашего сражения!
Факварл призадумался, но потом покачал головой.
— Свидетели нам ни к чему. Трупов будет достаточно.
— И она назвала нас «благородными духами»!
— Можно подумать, это имеет значение! — Факварл нетерпеливо рыкнул и шагнул было в сторону девицы, но я незаметно подвинулся, преградив ему путь. Он остановился, выпучив глаза, играя желваками.
— Вечная твоя проблема! — рявкнул он. — Опять размяк из-за человека, только оттого, что у нее длинная шея и стальной взгляд!
— Кто размяк? Я? Да я бы ее сожрал не глядя! Но ведь она может нам помочь, вот в чем дело! А твоя вечная проблема, Факварл, что ты не способен контролировать свой аппетит! Жрешь все, что видишь: девиц, вонючих букашек, погребальных бесов, [54]все что ни попадя!
— Погребальных бесов я никогда не ел!
— Ел-ел, могу поручиться!
Факварл тяжело вздохнул.
— Так ты дашь мне ее убить или нет?
— Нет.
Он с отвращением всплеснул руками.
— Постыдился бы хоть! Мы же рабы, не забывай — рабы людей, таких же, как эта девчонка! Вот они нам хоть когда-нибудь что-то хорошее делали? Нет! Строительство и битвы [55] — вот для чего мы им нужны, со времен Ура. И этому не будет конца, Бартимеус, ведь ты понимаешь? Мы с ними извечные враги, с ними со всеми, не только с волшебниками. Все эти безмозглые крестьяне, их плаксивые жены, их сопливые орущие детишки — они ничем не лучше Хабы и таких, как он. И эта девка из того же теста! Они бы с удовольствием, не раздумывая, швырнули бы нас всех в Бедственный Огонь, если бы им не было нужно строить новые стены, рыть новые каналы или убивать бестолковых людишек из какого-нибудь другого племени!
— Да я всего этого не отрицаю! — воскликнул я. — Но нужно же быть практичными, использовать подвернувшийся шанс! А это — наш шанс! Тебе ведь не больше моего хочется возвращаться в карьер. А эта девчонка, возможно… Ну, куда ты поперся?
Факварл, точно обиженный младенец, [56]развернулся и затопал прочь.
— Если она тебе так нравится, — сказал он через плечо, — ты с ней и оставайся! А я полетел за Хабой. Посмотрим, как она сумеет выпросить для нас свободу. Может, ты и прав, Бартимеус. А может быть, ты еще пожалеешь, что не слопал ее, пока была возможность!
Говоря так, он окутался плащом багрового пламени и устремился в небеса, навстречу солнцу, выругавшись на прощание, отчего в уединенных ущельях сошли небольшие лавины.
Я повернулся и посмотрел на молчащую девушку.
— Ну вот, — сказал я, — остались мы с тобой вдвоем.
17
Ашмира
50
По велению Соломона любое вызывание духов в Иерусалиме, независимо от того, кто его осуществляет, должно было включать ряд строгих запретов на причинение какого бы то ни было вреда местному населению. Ничего принципиально нового тут не было — во всех древних городах-государствах Месопотамии действовали подобные правила, однако они ограничивались только теми, кто являлся гражданами по рождению, так что у тебя всегда была возможность подкрепиться заезжим купцом, рабом или пленником. Соломон же, в мудрости своей, распространил запрет на любого, кто вступает в стены города, что сделало город на удивление безопасным, а местных джиннов — на удивление мрачными и голодными.
51
В данном случае на самом деле использовалось древнеаккадское слово «рабишу», изначально означавшее просто «сверхъестественное существо». Но, как и позднее греческое «daimon» (до которого оставалось еще несколько веков), оно слишком часто употреблялось в качестве оскорбительного обобщения, могущего подразумевать как прыщезадого беса, так и великолепного, остроумного джинна.
52
Великая бездна — не самое точное и не самое лестное описание Иного Места, какое мне доводилось слышать. Однако это довольно распространенное заблуждение. На самом деле, наш дом не имеет ничего общего с бездной: он не имеет никакой глубины (как и прочих измерений) и отнюдь не темен. Впрочем, это вполне в людском духе: приписывать нам свои собственные воображаемые страхи, в то время как все подлинные ужасы берутся как раз из вашего собственного мира.
53
Нефертити — главная жена фараона Эхнатона, род. ок. 1340 г. до н. э. Начала с того, что рожала детей, а кончила тем, что правила империей. И ей ужасно шли головные уборы. Короче, не та женщина, которой стоило вставать поперек дороги.
54
Погребальные бесы — мелкие, пухлые, белокожие духи, которых египетские жрецы использовали, чтобы мумифицировать трупы великих и славных. Эти бесы специализируются на самых неаппетитных этапах процесса, вроде выковыривания мозгов и наполнения погребальных сосудов. На вкус они ужасно отдают бальзамирующим составом. Ну, так мне рассказывали.
55
Строительство и битвы — иногда нам приходится переходить от одного к другому в мгновение ока, что ужасно неудобно. Как-то раз у врат Урука мне в одиночку пришлось сражаться с тремя гулями. Гули были вооружены шипастыми палицами, пылающими копьями и двулезвийными серебряными топорами. А я? Я был вооружен мастерком!