Она покачала головой, содрогнувшись от одного воспоминания.
— Не говори глупостей. Я не могу этого сделать.
— Ах не можешь? А что тогда с ним будет делать ваша драгоценная царица? Думаешь, ей эта боль окажется по плечу?
— Царица Балкида знает, что делать, — ровным голосом ответила девчонка.
— Да ну? — Я подступил поближе. — Ты, Ашмира, похоже, не поняла, что тебе Соломон втолковывал! Он ведь не врал. Ты на себе ощутила мощь Кольца. Ты слышала, на что оно способно. Тебе действительно хочется, чтобы оно вырвалось в мир?
Тут ее гнев прорвался — слегка.
— Оно уже вырвалось! Это Соломон его выпустил! Так что ничто не изменится.
— Ну, знаешь ли! — сказал я. — Не то чтобы я был величайшим поклонником Соломона, но я бы сказал, он делает все, что в его силах, чтобы оно никуда не вырвалось. Он держит Кольцо при себе и старается пользоваться им как можно реже.
Девушка громко и неженственно фыркнула.
— Ложь! Он грозит Саве!
— Ой да ладно тебе! — Я фыркнул еще громче. — Ты что, хочешь сказать, что по-прежнему этому веришь? Я же слышал весь ваш разговор. С чего бы ему отказываться от ответственности? Ты была его пленницей, ему незачем было лгать. Любому дураку ясно, что тут какой-то заговор, и это…
— И это совершенно неважно! — воскликнула девушка. — Мне все равно! Царица дала мне поручение, и я его выполняю. И все! Я должна ей повиноваться!
— Вот речи истинной рабыни! — язвительно заметил я. — Ты не должна повиноваться, в этом-то все и дело. Я не знаю, может, ваша Балкида действительно образец добродетели, но в данном случае она просто ошиблась. Соломон не был вам врагом, пока ты не пробралась к нему в спальню с этим кинжалом. И то, думаю, он отпустил бы тебя, если бы ты… Знаешь что, барышня, уходить от меня ты можешь сколько угодно, но очевидный факт останется очевидным фактом!
Девица с яростным возгласом дернулась и зашагала прочь по балкону, но при последних моих словах она развернулась, словно исполняя какой-то первобытный арабский танец, и ткнула в меня пальцем.
— В отличие от вероломного демона, который если что-то и делает, то только из-под палки, я связана священными узами! — заявила она. — Я верна возложенному на меня долгу! Я преданно служу своей царице!
— Что не мешает вам обеим делать все через задницу, — сказал я. — Сколько ей лет-то, Балкиде твоей? Тридцать? Сорок, в лучшем случае? Послушай, я ношу в себе мудрость двух тысячелетий и то иногда промахиваюсь. Вот, например, встретив тебя в ущелье, я подумал было, что ты что-то из себя представляешь. Что ты обладаешь гибким, сильным умом… Видишь, как я ошибся?
— Тут речь не об уме! — отрезала девчонка, блестяще подтвердив мои слова. — Речь идет о верности! Я верю в свою царицу и повинуюсь ей во всем!
— Во всем?
— Во всем!
— Ну, в таком случае, — это был блестящий аргумент, я приберегал его напоследок, — чего ж ты Соломона-то не убила?
Воцарилось молчание. Я пристроил пергаментный шар на перила, чтобы освободить руки, и скрестил их на груди, демонстрируя спокойное превосходство. Девчонка явно колебалась, руки у нее слегка подрагивали.
— Ну, в этом не было необходимости… Без Кольца он ведь бессилен…
— Но тебе было приказано его убить. На самом деле, насколько я припоминаю, это была задача номер один. Кольцо было второстепенным.
— Без Кольца ему и так долго не жить, — сказала девушка. — Прочие волшебники прикончат его, как только обнаружат, что…
— И все же ты не ответила на мой вопрос. Почему ты его не убила? Кинжал у тебя был. Ну или могла бы мне приказать. Мне уже случалось убивать царей, пачками просто. [108]Но нет, мы взяли и ушли, даже по носу его на прощание не щелкнули. Итак, последняя попытка: почему ты его не убила?
— Потому что не смогла! — крикнула девушка. — Устраивает? Я не могла этого сделать, глядя, как он там сидит. Я была готова это сделать, когда схватила кинжал, но он же был совершенно беспомощен! И я просто… — Она выругалась. — Я не смогла этого сделать, вот и все! Соломон же не убил меня, когда я была в его власти. Он должен был меня убить, но не стал этого делать. Вот и я, как он, потерпела поражение…
— Поражение?! — Я уставился на нее. — Интересный взгляд на вещи! Я бы сказал…
— Но это все неважно, — сказала она. — Я возвращаюсь в Саву с Кольцом! — Ее лицо смотрело на меня из темноты, как яростная бледная звезда. — И уж тут-то я не подведу!
Я вытянулся во весь рост. Настало время бить в уязвимое место. Ее уверенность в себе, хотя девица и продолжала с жаром ее отстаивать, уже пошатнулась, а может, и вовсе рухнула. Если сделать все правильно, я, пожалуй, сумею срезать путь, избавлюсь от мучительного путешествия обратно в Саву с этим жгучим Кольцом. А может, заодно и девчонку спасу, кто знает.
— Позволь, я угадаю, — сказал я. Очень удачно, что я был в обличье шумерского копьеносца, а не в каком-нибудь другом, более оригинальном виде. Простые истины и без того достаточно трудно переварить, чтобы еще слышать их из уст пучеглазого беса, крылатой змеи, клубов ядовитого газа или четырехликого демона [109](это только несколько, для примера). — Ты не смогла убить Соломона оттого, что в глубине души знала, что он говорил правду. И про Саву, и про Кольцо. Нет уж, помолчи минутку и дослушай. Так вот, а это, в свою очередь, означает, что ты понимаешь: ваша драгоценная царица ошиблась. И мысль эта тебе не нравится. Не нравится потому, что это значит: она отправила тебя сюда по ошибке и жизнью ты рисковала зазря. А еще потому, что, если ваша царица не безупречна, это ставит под вопрос весь смысл твоей жалкой короткой жизни: делать то, что она велит, и жертвовать собою ради нее. Ах да, мало того: это ставит под вопрос и самопожертвование твоей матери тоже!
Девчонка вздрогнула и слабым, очень слабым голосом произнесла:
— Ты ничего не знаешь о моей матери.
— Я знаю то, что ты мне сказала. Она умерла, защищая царицу.
Девушка зажмурилась.
— Да. И я видела ее смерть.
— Так же как и ты рассчитывала умереть, выполняя это задание. Отчасти ты даже надеялась на это.
Тут что-то в ее лице как будто смялось. Я умолк и отступил на шаг. Выдержав паузу, я спросил:
— Ну, так когда это случилось? Недавно?
— Давным-давно… — Девушка посмотрела на меня. Ее лицо по-прежнему было яростным, но ярость эта теперь растрескалась и сломалась, и в глазах у нее стояли слезы. — Мне шесть лет было. Это были горцы, они взбунтовались из-за налогов. И попытались убить царицу.
— Хм, — задумчиво сказал я. — Убийцы, напавшие на главу государства… Ничего не напоминает?
Девушка как будто не слышала.
— Моя мать преградила им путь, — сказала она. — И они…
Она отвернулась и устремила взгляд на сады. Там все по-прежнему было тихо-мирно. Повинуясь внезапному порыву, я снял пергаментный шар с перил. Мне вдруг пришло в голову, что его приглушенная аура должна быть видна издалека.
Ашмира привалилась к каменной стенке, уронила руки. Впервые за все время нашего сотрудничества я видел ее совершенно неподвижной. Конечно, ей и прежде случалось останавливаться, но это всегда были лишь перерывы между вспышками лихорадочной активности. А теперь то ли мои слова так подействовали, то ли ее воспоминания, то ли что-то еще, но она внезапно затормозилась, сникла, не зная, что делать.
— Но если не брать Кольцо, — сказала она глухим голосом, — чего я добьюсь? Ничего. Я буду такой же пустышкой, как теперь.
Пустышкой? Копьеносец почесал свой мужественный подбородок. Эти мне люди с их проблемами! Честно говоря, в этом я не силен. Нет, разумеется, мне было вполне очевидно, что все эти годы девочка стремилась подражать матери — и только затем, чтобы в самый миг своего торжества обнаружить, что не верит по-настоящему в то, что делает. Это-то я видел довольно отчетливо. Но вот теперь, перед лицом охватившего ее отчаяния, я не знал, что делать дальше. Тщательный психологический анализ [110] — дело одно, а вот конструктивные предложения — совсем другое.
108
На самом деле я убил четверых. Три из этих убийств были основаны на холодном политическом расчете, а четвертое было несчастным случаем: там фигурировала не вовремя гавкнувшая собака, игрушечная колесница, скользкий пол в коридоре, короткий и крутой скат и котел с кипящим говяжьим жиром. Короче, это надо было видеть, иначе вы все равно не поверите.
109
Четырехликий демон — облик, который периодически использовался для охраны важных перекрестков в древней Месопотамии. Лики изображали грифона, быка, орла и кобру, один ужаснее другого. Я восседал на столбе воплощением сурового благородства и неумолимо взирал на все четыре стороны. Проблемы начинались, когда нужно было вскочить и погнаться за кем-то. Вот тут я вечно путался и спотыкался, на смех уличным мальчишкам.
110
А именно: объективные наблюдения, щедро сдобренные сарказмом и личными оскорблениями. Посмотрим правде в глаза: в этом деле я ас.