— Ага, из-за веры. Потому что он не нашей веры и не из нашего народа. Он стыдится горцев, зовет нас «приносящими беду», и «варварами», и «камнем на шее», что достался ему вместе с троном, но видел ли он нас когда-нибудь? Приходил ли в нашу или в любую другую долину? Нет, этого не было. — Он прищурил глаза. — Я говорю с тобой на английском. Ты знаешь почему?
Я не знала.
— Не все наши умеют говорить по-английски. Старики, например. Но Маклейна посылали в Лондон, когда он был мальчишкой, — его заставили учить. Правительство считает, что если кланы утратят свой язык, они могут потерять и свою веру и это было бы прекрасно. — Он покачал головой. — Нас хотят искоренить, сассенах. Сломать нашу судьбу, перебить нам хребет. Мы должны сохранить свой старый язык — больше говорить на гэльском. И мы должны выступать против этого короля и тех, кто ему служит, и разить их, если придется…
Я внимательно слушала. Сидела у огня с курами и смотрела, как вечерний свет тускнеет за головой Аласдера. Я удивлялась его краскам — краскам света. Не серый. Не темно-синий.
— Ты сразил многих? — спросила я.
— Ага. Когда мне приходилось драться. При раздорах или нападениях на клан. Я сражался в Килликрэнки, [22]и мой дирк убил нескольких человек на том побережье.
У меня в душе поднялась глубокая, тягучая тоска. Я прислушивалась к долине, к треску пламени, к звуку, с которым он ел. К ветру. Я думала о том, из какого далека прилетел тот ветер, и о деревьях, которые он качал где-то, о птицах, которых он принес с собой.
Аласдер смотрел на меня.
— Ты молчишь, — сказал он. — О чем ты сейчас думаешь?
— О том, зачем ты пришел сюда, — чтобы рассказывать мне о битвах? О людях, которых ты убил? Пришел, чтобы заставить меня думать, будто я была не права, что вообще пришла сюда, что пришла на северо-запад?..
— Я пришел сюда, чтобы отдать тебе оленину, — прервал он.
Я кивнула, покраснев:
— Я знаю.
Некоторое время мы сидели неподвижно. Огонь выгибался, словно вылизывающаяся кошка, и мы оба смотрели на него — на красный светящийся торф.
Он спросил:
— Твое имя? Оно очень странное.
— Это мама назвала меня так. Ее звали Кора. Это ее настоящее имя, но ей вслед кричали «карга» так часто, что ей стало казаться, что так ее и зовут. Она соединила слова, чтобы создать мое имя, — «Кора» и «карга».
По его лицу было видно, что он размышляет.
— У нее был странный юмор, — продолжала я. — Она смеялась, когда я родилась.
— Ты знаешь, что значит твое имя на нашем языке?
— Корраг?
— Да. Знаешь?
Я перевела взгляд с огня на его лицо, потому что не знала. Я не понимала его.
— А оно что-то значит?
Он поднял палец. В полумраке хижины он поднял указательный палец и медленно показал на меня — на мое лицо, на мои глаза.
— Это гэльское слово, — сказал он, — обозначает вот это.
— Палец?
— Палец. [23]У тебя гэльское имя, сассенах. Так что, возможно, ты была права, перебравшись так далеко.
Мистер Лесли, вы помните, я говорила, что бывают такие моменты, которые могут изменить жизнь? Маленькие события? Я думаю, это был один из них. То, как Аласдер поднял палец. Как он смотрел на него в сумерках.
Я не забыла его темные очертания на фоне неба, темное лицо.
Когда он уходил, я поблагодарила.
— Спасибо за мясо, — сказала я.
— Я надеюсь, оно поддержит тебя. Там довольно много.
— Ты достаточно оставил себе? Для твоей жены и семьи? Мне хватит гораздо меньшего, чем ты принес.
— У нас с Сарой есть немного.
Я кивнула и улыбнулась.
Мы коротко попрощались.
Смотрите. Видите? Мой палец. Не такое уж значительное зрелище. Он маленький и грязный, с обломанным ногтем и немного искривлен, потому что я хваталась за скалы и вереск, когда карабкалась к вершинам, у меня потому и на ногах пальцы скрючены. Кобыла укусила меня однажды, думая, что это еда, и у меня на пальце все еще остался отпечаток ее зубов — здесь. Я не слишком переживала по этому поводу. Он кровоточил, но тогда у меня была сумка Коры, в которой лежал спорыш.
«Корраг» значит «палец».
Вы знаете, что говорили люди? Те, кто жил в других долинах и слышал обо мне и о моем имени, но никогда не видел меня? Они знали о моих травах и призрачно-серых глазах и о том, как я брожу по склонам в ветреную погоду, и говорили: «Корраг? А… Это оттого, что она проклинает, указывая пальцем. Она тычет им в человека, и он превращается в камень…»
Вы услышите такие разговоры. Вот что они расскажут вам — Кэмероны с севера и, возможно, пара Стюартов. Был еще один, по имени Бредалбейн, он якобы слышал, что мой палец как уголек — светится на конце и им можно причинить боль. Но он был слабоумный. Что вы ответите им?
Скажите: «Нет. Она никогда не тыкала пальцем, уж точно не в людей, и она никогда никого не проклинала». Этого никогда не было.
Я рассматривала потом свой палец. Я видела морщинистые складки, линии на нем и думала: «Как это может быть моим именем? Моим собственным именем?»
Мне не нравилось. Ни значение моего имени, ни мои маленькие ручки.
Но теперь мне понравилось и то и другое. Я знаю их, и они мне нравятся.
«Корраг? Почему Корраг?»
«Потому что она была храброй. Она указывала путь».
Я знаю, что должна быть благодарна, — и я благодарна.
Но я скучаю по нему, мистер Лесли. Все время, пока бодрствую, я скучаю по нему.
Он снится мне ночами, и мне кажется, что я рядом с ним или что я сижу у огня, пока он говорит или ест мясо, но потом я просыпаюсь и начинаю скучать по нему. Я скучаю по нему все больше.
Вы ведь не покинете меня прямо сейчас? Я знаю, что уже поздно. Но поговорите со мной об Ирландии и ее небе, о ваших сыновьях и о жене.
Возможно, они приснятся мне.
Убаюкайте меня своим рассказом.
Любовь моя, у меня не хватает слов, чтобы как следует поблагодарить за твое письмо. Меня утешает лишь то, что я вижу твой почерк, и, когда я читаю письмо, мне кажется, будто ты здесь, со мной, в Инверэри. Я хочу, чтобы ты была здесь, ты знаешь. Читая по вечерам у огня Библию, я смотрю на второй стул в этой комнате, на который я никогда не садился, и представляю, какой бы ты была, если бы сидела на нем. Может, ты бы вышивала. Или держала на коленях какой-нибудь романчик. Я много чего повидал, Джейн. Как епископ, как изгнанник. Но прекраснейшее из зрелищ я видел как муж.
Я сказал ей об этом.
Сегодня вечером она стала чувствительной, по-моему, она плакала в темноте. Она беспокоилась так сильно не о своей смерти, как мне кажется (она, конечно, очень тревожится из-за нее), — скорее, ее волновала жизнь. Она видит в мире в основном хорошее, видит свет там, где есть тьма. Какая женщина смогла бы говорить о медленно садящемся солнце, после того как солдат пытался надругаться над ней (ты понимаешь, что я имею в виду — худший способ, которым мужчина может надругаться над женщиной)? Она замечает красоту там, где мы обычно проходим мимо. Но сегодня вечером у нее было тяжело на сердце. Я думаю иногда, что в потемках она вспоминает все свои потери заново и боль душевных ран не дает ей покоя.
Она сказала: «Поговорите со мной об Ирландии», когда я убирал перо.
Так что я задержался немного. Теперь она слушала, а я рассказывал. Я поведал ей, как день за днем наши сыновья выросли в сильных и образованных мужчин и что самый сладкий звук, который я слышал в жизни, — это твой голос, поющий песни. Я подарил ей Гласло, с его плющом и садами. Когда я сказал ей, что улицы по весне полны цветов, она спросила, что это за цветы, но откуда же мне знать?!
— Моя жена знает их названия, — сказал я.
И она слабо улыбнулась:
— Женщины знают. Да.
Она спросила о тебе, Джейн. Я не стал слишком возвышенно описывать тебя, ведь это как рассказывать маленькому цветочку на скале о достоинствах прекрасной розы. Это было бы нечестно. Но она спрашивала:
— Отчего вы любите ее?
И как же я мог ответить? Я не знал, с чего начать.
Я пишу это под звон падающих капель. Он доносится снаружи, они катятся с крыши на другую крышу, что находится под моей, — я полагаю, это крыша кухни. Похоже, это медленное начало весны, и я понимаю, что это означает приближение смерти Корраг. Люди тащат дрова и веревки на площадь, и хозяин гостиницы уверяет меня, что «злобному дьявольскому отродью» (его слова, не мои) осталось недолго. Неделя, говорит он, в лучшем случае неделя. (Тут предпочитают сжигать в конце недели. Наверное, потому, что приходит больше зрителей.)
22
Битва при Килликрэнки завершила первый период восстаний якобитов в апреле 1689 г., закончившись поражением якобитских войск.