Стоит упомянуть, что расположилась она в единственном удобном кресле – плетеном, с мягкими подушками, – тогда как все остальные сидели на невероятно жестких стульях из конского волоса, с салфетками, привязанными к спинкам лимонно-желтыми лентами. Обстановка в трактире разительно отличалась от уюта элегантной гостиной в Сурбитоне. Миссис Милтон повернулась к окну (ночь выдалась удивительно тихой и теплой), и сумеречный свет – ибо лампу решили не зажигать – чрезвычайно выгодно подчеркивал ее изящную фигуру. Однако голос выдавал ее усталость, и, казалось, она винила себя за написание романа «Душа без оков». Такой вечер мог бы украсить сентиментальные мемуары, однако в реальности казался немного скучным.
– Я чувствую, что виновата, – призналась миссис Милтон. – Подала идею. Мою первую книгу, хотя я не сожалею ни о едином слове, неправильно поняли и ошибочно истолковали.
– Совершенно верно, – угодливо подтвердил мистер Виджери, стараясь выглядеть настолько преданным, чтобы было заметно даже в полумраке. – Причем намеренно.
– О, не говорите так! – воскликнула миссис Милтон. – Вовсе не намеренно. Я стараюсь думать, что критики пишут честно – конечно, в меру собственных понятий. Впрочем, о критиках я совсем не думала. Но она… – Леди умолкла.
– Это возможно, – произнес мистер Дэнгл, проводя пальцем по пластырю.
– Я пишу книгу и рассказываю историю. Я хочу, чтобы люди думали так, как я советую, а не поступали. Роман – всего-навсего наставление, просто в форме сюжетного повествования. Я стремлюсь выдвигать новые идеи, распространять новые мысли. И когда эти идеи найдут понимание, в обществе начнутся преобразования. А сейчас желание идти напролом, вопреки установленному порядку выглядит безумным. Как известно, Бернард Шоу[23] объяснял эту тенденцию по отношению к социализму. Все мы знаем, что зарабатывать на жизнь трудом хорошо, а существовать на проценты с капитала плохо. Вот только пока нас слишком мало и невозможно ничего изменить. Дело в тех, других.
– Совершенно верно, – подтвердил мистер Виджери. – Те, другие, должны начать первыми.
– Так что пока вы продолжаете заниматься своим банком…
– Если не я, банком займется кто-нибудь другой.
– Ну а я живу на деньги от продажи лосьона мистера Милтона и пытаюсь добиться признания в литературе.
– Пытаетесь! – воскликнул мистер Виджери. – Нет, уже добились!
– Это совсем другое, – заметил мистер Дэнгл.
– Вы слишком добры ко мне. Конечно, в моем романе Джорджина Гриффитс жила одна в парижской квартире, познавала действительность, принимала у себя мужчин, но ведь ей уже исполнился двадцать один год.
– А Джесси всего семнадцать – истинное дитя! – с готовностью подхватил мистер Дэнгл.
– И это обстоятельство все меняет. Ребенок! Совсем не то, что взрослая женщина. К тому же Джорджина Гриффитс никогда не злоупотребляла свободой – не разъезжала на велосипеде по сельской местности! Да еще в нашей стране, где все такие привередливые и консервативные. Представьте только: ночевать вне дома! Это ужасно! Если об этом станет известно, она погибла!
– Погибла, – эхом повторил мистер Виджери.
– Ни один мужчина не женится на такой девушке, – добавил мистер Фиппс.
– Этот неприглядный факт надо скрыть, – заключил мистер Дэнгл.
– Мне всегда казалось, что жизнь складывается из судеб отдельных людей и о каждом человеке следует судить в контексте конкретных обстоятельств. Общие правила здесь не работают…
23