Впрочем, нельзя не отметить, что начиная с этого опыта жизнь Марко всякий раз развивалась столь же скачкообразно: годами, пока остальные двигались вперёд, она словно застывала, а затем вдруг взрывалась каким-нибудь невероятным событием, которое в мгновение ока перебрасывало его в новое, совершенно незнакомое место. Подобные перемещения практически всегда оказывались весьма болезненными, что со временем стало вызывать у Марко один и тот же вопрос, пугавший тем, что досада в нём постепенно сменялась виктимностью: ну почему именно я, почему всё это происходит именно со мной?
Из всей шестёрки верных слуг, помогающих нам в жизненных поисках (кто, что, когда, где, как и почему), райские кущи от вечных мук отделяет зачастую только когда. Вот, скажем, не стал Марко Каррера задаваться своим вопросом, пока не смог получить ответ, – и лишь поэтому умудрился проделать столь долгий, столь мучительный путь, ни разу не оступившись и не упав, хотя изначально даже не собирался трогаться с места. И в самый нужный, то есть самый мрачный, момент на него вдруг снизошло озарение: всё, всё вело его к единственной цели, которая и была ответом – простым, ясным и сладостным, к Мирайдзин. К Мирайдзин, с самого начала, ещё с тех пор, как матери пришло в голову её зачать, ставшей новым человеком. К Мирайдзин, которая была рождена, чтобы изменить мир, и именно ему, Марко Каррере, судьба даровала право её вырастить.
Пока Адель была жива, на этот счёт не возникало ни малейших сомнений: она беспрерывно, как мантру, повторяла, и Марко нисколько не возражал, а, напротив, повторял вслед за ней, что с этим ребёнком, с Мирайдзин, человечество обретёт новое начало – пусть даже делал он это больше из желания угодить дочери, совсем как когда-то, много лет назад, играл с нитью у неё за спиной. В конце концов, рассуждал он, девочка многое пережила: может, именно эта причуда – мол, судьба меня бьёт, а я в ответ порождаю нового человека – и помогает ей держаться...
Но скоро, слишком скоро Адели не стало, а Марко, как выяснилось, нечего было противопоставить внезапно возникшей пустоте: поначалу он, как и раньше – сам того не желая и на сей раз даже особенно не осознавая, – просто пытался не рухнуть в разверзшийся под ногами дымящийся кратер, и даже почти приноровился балансировать на краю, но этого оказалось мало. Чтобы не впасть в отчаяние, нужно было куда больше сил, чем он в себе ощущал, и куда больше решимости. На какое-то время, последовав совету доктора Каррадори, Марко пустился во все тяжкие, заботясь лишь о Мирайдзин и о том, чтобы отхватить от немногих остатков жизни кусок побольше. Разумеется, при таком подходе образцовой няньки из него не вышло – ещё бы, если играть ночи напролёт, пока малышка спит в своём гамаке, – но игра помогла ему сделать решающий шаг, то есть понять.
Да, отказ от баснословного куша, доставшегося Марко Каррере за покерным столом после кровавой битвы с его другом Дами-Тамбурини, иначе как озарением не объяснишь. Выходит, именно тогда и настало время для вопросов – в том числе самых мучительных, – а значит, время довериться самому важному из шестёрки верных слуг: почему? И всё вдруг прояснилось: перенесённая за долгие годы боль обратилась в базальт, на котором возник новый мир, а воспоминания стали судьбой, прошлым, будущим. Почему именно мне выпало отказаться от этой кучи денег? Почему именно мне удалось избежать авиакатастрофы? Почему именно мне довелось потерять сестру и почему именно так? Почему именно мой развод оказался столь чудовищным? Почему именно я должен был положить конец физическому существованию отца? И почему, наконец, именно мне досталось хоронить дочь, всего двадцати двух лет от роду?
Но теперь у него был ответ, и ответом было имя, столь внезапно ворвавшееся в его жизнь, – Мирайдзин, – а ещё то, что твёрдо, настойчиво и без малейшего сомнения повторяла Адель: это будет новый человек, папа, и именно с ней человечество обретёт новое начало. Вот только теперь Марко Каррера и в самом деле в это верил. Да, ради того, чтобы подарить миру нового человека, он много выстрадал – но ведь, если верить Гамлету, достичь высокой цели можно, лишь снеся «пращи и стрелы яростной судьбы»[34]. Эта безумная мысль идеально вписалась в угрюмое, полное бесконечной боли существование Марко, точнее, стала, в некотором роде, его завершающим штрихом, и потому сразу же перестала быть такой уж безумной.