— Я когда-то ревела, когда ее слушала, — сказала вслух и тут же поняла, это не то.
Никогда не ревела. Да и слово-то какое? Ревела! Я даже не плакала! Употребила такой глагол, чтобы Гере стало понятней! Ведь легче начинать общение с иронии к своему прошлому. Он бы спросил «Почему?», или «С чего у тебя возникло столько негативных эмоций?», или еще, на что можно ответить, но Гера промолчал. Да так, что я почувствовала себя дурой. Не только дурой, но еще и безмозглой идиоткой, которая именно «ревет» над глупыми песнями и выдумывает несуществующие чувства.
— Ну, ты настоящий Водолей, — тогда решила исправить положение, имея в виду, что он непонятный, нелогичный, и все то, что было написано в гороскопе по моему знаку.
— Хм, — усмехнулся Гера. — И ты веришь в подобную чушь?
Сколько высокомерия!
— Да нет, — почувствовала себя бессильной и постаралась поскорее разубедить Геру, что ни в какие в гороскопы не верю. Но стыд еще сильнее навалился на мое сознание, теперь я была не только ревущей над глупыми песнями дурой, но и дурой, верящей в гороскопы.
Во что бы я ни верила, что бы ни чувствовала, — всё являлось глупостью, но самое отвратительное, что одна часть меня с этим соглашалась, как всегда соглашалась с дядей Сашей. Как только приезжала к ним в гости, одного его присутствия хватало, чтобы начать испытывать стыд за чтение художественной литературы, стихи и олимпиады по-русскому. «То, в чем нет логики и финансовой выгоды, — то является бесполезным!» Дядя Саша никогда не произносил этого вслух, но я его всегда прекрасно слышала. Я не была уверена, что Гера делал что-то полезное, но вид у него был именно такой. Он отрицал духовность, тонкие чувства, разговоры по душам, любовь, единство, отбрасывая всё это за ненадобностью.
Гера через какое-то время начал о чем-то болтать. Я не особо слушала, стараясь осмыслить свои чувства.
— М-м-м… ты, наверное, очень умный… — отвечала ему.
— Да, у меня очень большой мозг.
— Очень-очень?
— Литров двести.
— М-м-м…
— Ты хоть знаешь, что такое двести литров? — Гера грубо усмехнулся, я очнулась и подумала, что да, не знаю, не имею ни малейшего представления.
— Это целая бочка! — произнес он надменно, будто точно говорил с дурой, не знающей даже элементарного.
Дальше мы только молчали. Я смотрела на красный маяк, который то загорался, то гас.
Зачем тогда мы здесь стоим? Зачем смотрим на горизонт? Это же бесполезно и бессмысленно?
Когда-то хотела, чтобы Гера признался в любви вслух, словами, но теперь понимала, что он этого уже не сделает, отчего пыталась вспомнить Ахматову, стихотворение, которое мне нравилось:
Глава 14
В начале ноября я, Дашка и Люба приехали в город, в ШОД, на сессию. Люба и Дашка зимой участвовали в областных олимпиадах, поэтому теперь тоже имели право учиться в ШОДе. Мы приехали вечером, они заселились в общежитие, а я остановилась у сестры Ленки и тёти Кати. Снега вечером не было, а утром выпал… «Вспоминай же, мой ангел, меня, вспоминай хоть до первого снега…» — это первое, о чем подумала, выйдя из дома. Снег лежал плотными шапками на тротуарах, деревьях, в палисадниках. Это действительно был первый снег в этом году, но он напоминал прошлый, когда мечтала гулять с Сашей по парку с осенними листьями, но не было ни листьев, ни прогулок. Так что снег говорил мне, что надеяться не на что. Дашка и Люба, с которыми договорилась идти вместе, болтали о чем-то своем, смеялись, но я их не слушала, ибо даже ног под собой не чувствовала. Да девчонки, скорее всего, тоже волновались, но они не знали, куда шли, а я знала. Знала, КТО там будет! Но как встретит после лагеря-то?
Сырой черный асфальт, белый снег и мое новое красное пальто, сочетание контрастов, настраивали на войну. ВОЙНУ! Но ничего другого я не ждала. Приучена. Я пыталась черпать силу в этих цветах и вспоминала то, что учили из Серебряного века:
Ко второй половине смены Гера вел себя отвратительно, пытался использовать меня, но так, чтобы не перегнуть палку, и чтобы я оставалась с ним. Во всяком случае до того момента, пока он этого хочет. Например, он практически не общался со мной днем, лишь приглашал на последний танец, шел на залив и там стоял до отбоя, молча и не обнимая. При этом распоряжался моим фотоаппаратом как своим, да так, что я никогда не знала, ни где фотик, ни что на него снимается. Кадров с каждым днем оставалось всё меньше, но там была точно не я.