Знакомый парень, бывший рабочий, остановился на тропе и попросил меня обойти его — он ждет ключи. Когда я растормошил его и уговорил идти дальше, он рассказал, что это за «ключи». Ему привиделось, что он находится в фойе гостиницы. В теплом зале мраморные стены, кожаные кресла, а он, удобно устроившись в одном из них, вместе со своим отцом ожидает, когда им дадут ключи от свободного номера.
Я разбудил его как раз в тот момент, когда портье принес ключи и предложил им идти спать.
Вдруг Саво Бурич нарушил тишину, установившуюся в колонне:
— Чтоб никогда счастья не знал тот, кто начал эту войну!
Все чаще падают лошади. Бедное животное останавливается и валится рядом с тропой, затем смотрит на своего поводыря, словно хочет сказать: не могу идти больше, хоть убей. Бойцы, которые сами едва переставляют ноги, толпятся возле упавшей лошади, снимают с нее груз, потом посменно тащат его, а лошадь остается, с тоской смотрит на проходящих мимо и пытается встать.
От холода и усталости я начинаю бредить. Иду и вижу крышу дома в горах и пышущую жаром печь. Эта картина согревает меня, навевает теплые воспоминания из детства, когда я на берегу Лима радовался уже тому, что живу на свете.
В сладком полусне заиндевевшие ветки деревьев кажутся мне привидениями. Я отчетливо различаю заборы, сараи, дым над крышами, слышу, как в голове колонны какие-то незнакомые мужчины и женщины разговаривают с моими товарищами, вижу аккуратно расставленную посуду, хлеб в кладовой и закопченные балки на потолке избы. В избе тепло, и я сейчас наконец-то лягу, и сон коснется моих глаз, но холодный снег и крики в адрес тех, кто засыпает на ходу, не позволяют мне это сделать.
Колонна сошла с тропы и остановилась под елями на привал. Все сразу же начали садиться и ложиться на землю, Я чувствовал, как мороз заползает под рюкзак и пробирает спину. Доктор Джани и дежурные вместе с Перо Четковичем метались вдоль колонны, тормошили, будили бойцов, поднимали их на ноги, заставляли растирать снегом лица, уши, руки, ноги, советовали топтаться на месте, чтобы согреться.
Нас немного подбадривало то, что с каждым шагом мы все больше удаляемся от Романии, от гитлеровских и усташских лыжников. В инистой тишине мороз казался не таким страшным, как окружение и уничтожающий огонь, какой нам довелось пережить под Пеновацем и в Белых Водах. Перед вечером по колонне пошли слухи, что в районе Мала Поля, у самой вершины Игмана, находятся горные жилища местного партизанского отряда. Говорили, там можно обогреться и, может, даже получить по кружке чаю.
Облегчение наступило лишь тогда, когда мы преодолели последнюю, решающую вершину. Впереди забелели участки не покрытой растительностью горы Белашницы, и начался головокружительный спуск. Люди падали, съезжали вниз, слышался смех, и мороз уже не казался таким сильным. Даже Перо Четкович, поднимаясь после очередного падения, смущенно посмеивался в усы. Его смех звучал приглушенно, совсем по-детски.
После тридцатичасового марша[7] на опушке густого букового леса наконец показалось село Пресеница. По прибытии в село врачи и медсестры сразу же засуетились около обмороженных бойцов, которые устроились вокруг очага в школе и домах и держали ноги в тазах и деревянных корытах. Вот когда начались настоящие мучения! Прежде чем разуться, иногда приходилось разрезать обувь. Крестьяне удивленно смотрели на происходящее. Если требовалось, они охотно помогали медсестрам, приносили и растапливали снег.
Растирание снегом и массаж постепенно восстанавливали кровообращение, и на отмороженных местах возникали, как при тяжелых ожогах, крупные пузыри, полные жидкости. Бойцы спокойно посматривали на все, словно их и не касалось это вовсе. Из-за чрезмерной усталости они пока еще не были способны понять, что стали инвалидами. Позднее многие из числа сильно обмороженных бойцов умерли в госпитале под Фочей.
Советы нашего Четковича, который еще до перехода Сараевского поля рекомендовал нам обернуть стопы шерстяной тканью, тряпками или газетами и намазать их жиром, оказались неоценимыми. В нашем батальоне после игманского марша было меньше тяжелых отморожений и ампутаций, чем в других. На моих стопах тоже появились пузыри, но я их плотно забинтовал, и они не мешали мне ходить.
На следующий день из Сараево донеслись орудийные выстрелы. Несколько снарядов разорвалось в поле за селом. Перед вечером в небе появился самолет-разведчик. Наше командование приняло срочные меры: сначала в Трново, а затем в фочинский госпиталь на санках было перевезено около ста шестидесяти обмороженных бойцов, из них около ста — с тяжелыми обморожениями. Потери наши были значительными.
7
После игманского марша бригада получила благодарственную телеграмму от Верховного штаба за подписью товарища Тито. В ней говорилось следующее: «Объявляем благодарность 1-й пролетарской народно-освободительной ударной бригаде, которая во время наступления гитлеровцев и усташей в Боснии совершила блистательный поход в условиях суровой зимы и тем самым сорвала вражеские планы окружения. Особую нашу признательность и благодарность выражаем бойцам, тяжело пострадавшим в результате лютой стужи и проявившим при этом большую самоотверженность и героизм». —