Около десяти часов утра нас разбудили и пригласили к завтраку. Открыв глаза, я увидел наклонившегося над нами бородача в черной мохнатой шапке, надвинутой до самых бровей, а на ней — неумело вылитые из свинца череп и перекрещенные кости. Расстояние до наших винтовок, оставленных в углу комнаты, показалось мне огромным, но улыбка, прятавшаяся в густых усах и бороде незнакомца, и голос, торопивший нас к завтраку, пока не остыл кофе, казалось, не таили в себе угрозы.
Мы встали, молча привели себя в порядок. За столом, возле окна, сидели, поглядывая на нас, еще несколько бородачей в суконных куртках и таких же мохнатых шапках. Красивая, словно только что сошедшая с картины, написанной Чермаком[8] по старым черногорским мотивам, девушка с переброшенным через плечо полотенцем, неся перед собой глиняный горшок с теплой водой и мыло, вывела нас из комнаты умываться. Когда она отправилась в дом, чтобы снова набрать воды, Хамид бросил на меня быстрый взгляд и тихо сказал, чтобы я называл его здесь именем Йово. Я ответил, что мне не просто запомнить это имя, к тому же мы еще нигде и никогда не скрывали, кто мы есть. Что же касается этих бород и кокард, то я посоветовал ему сразу же после завтрака доложить об этом в штаб.
— Говорю тебе, называй меня Йово, — отрезал Хамид. — Повторяй в мыслях и запомни: Йово!
Мне вспомнился мой родственник Петр. Это имя легче было запомнить, и в самый последний момент — девушка с наполненным водой горшком уже подходила к нам — я успел шепнуть ему: «Буду называть тебя Петром».
Мы, партизаны, особое внимание обращали на наши отношения с мирным населением. Наше поведение, как и вся наша борьба, не было чьим-то личным делом: недостойное поведение одного бойца бросало тень на всю 1-ю пролетарскую бригаду.
Завтрак прошел в теплой обстановке. Чувствовалось, что все в доме старались как можно лучше встретить гостей. На столе появились две большие чашки очень сладкого кофе с молоком, тарелка с сыром и ломти пахучего ячменного хлеба. Митра, хозяйка дома, высокая женщина уже в летах, дважды в течение завтрака наполняла наши чашки. «Вы — солдаты, ячменного кофе хватит на всех», — приговаривала она при этом. А бородачи, умело обходя вопросы, связанные с военной тайной, по-дружески расспрашивали нас, откуда мы и кто у нас остался дома.
После завтрака Хамид ушел в штаб, а я вышел на улицу прогуляться и посмотреть село. На каменистой земле у самого края ущелья стояло несколько домиков. В центре деревни красовалась церковь. В соседнем дворе крестьянин обрабатывал топором бревно. Я направился к нему. Из дома вышла хозяйка с ощипанной курицей в руках, а следом за ней шел наш Бечир, неся ребенка, завернутого в пеленки. Я почувствовал, как грудь моя переполнилась внезапно нахлынувшей радостью и силой. Опьяненный этим радостным чувством, я отвернулся, сделав вид, что рассматриваю улицу, а в действительности для того, чтобы скрыть минутную слабость, от которой повлажнели мои ресницы. Мне представилось, что ребенок в руках Бечира — это символ уже завоеванной, еще по-детски неокрепшей нашей свободы.
— Видишь, — задорно сказала, подходя ко мне, хозяйка, — у меня не то, что у Гайовичей. Я не допущу, чтобы мой партизан кормился у меня на дармовщину. И мужу, и ему нашлась работа. Пусть они сами зарабатывают себе на хлеб.
На улице появился Хамид, вернувшийся из штаба. Он рассказал, что тепло встречают партизан не только Гайовичи, но и вся деревня от мала до велика. А что касается живущих у Гайовичей мужчин с кокардами на шапках и длинными бородами, так это беженцы из Борача и люди из сельской охраны, а настоящих четников здесь нет. В заключение Хамид сказал, что достаточно будет объяснить этим людям, кто носит такие знаки, и все будет в порядке.
Вернувшись в дом, мы сразу же начали разговор, но издалека, чтобы не испортить уже установившиеся хорошие отношения. Вначале я подчеркнул, что четническое движение в первую мировую войну мы называем прогрессивным, потому что оно было направлено против австро-венгерских оккупантов и имело немало общих черт с нашим народно-освободительным движением. Но в этой войне, подхватил мою мысль Хамид, четники перешли на сторону оккупантов, изменили интересам народа в Сербии, Черногории и Романии. Как могут четники защищать народ от погромов, усташей, если они вместе с усташами служат одним и тем же господам? Слушая горячие, страстные слова Хамида, который объяснял, чего хотят оккупанты, и доказывал необходимость противопоставить им все патриотические силы, я испытывал гордость за своих товарищей.